Надежды, ополчение, страх

Для одного прекрасного, но претерпевшего недавно изменения в руководящем составе журнала мне пришлось написать небольшой (три тысячи знаков, максимум — три пятьсот) проект переустройства Родины на началах народовластия, свободы и чего там еще. Вроде бы одновременно со мной такие проекты должны были подготовить еще некоторые люди, но милейший редактор журнала в итоге уведомил, что, значит, одни люди написали хорошее, но не про то, вторые не написали, а третьи — это мы с еще, значит, одним автором, но опрос из двух людей — это, воля ваша, ужасно странно, так что тексты не опубликуются, но гонорар, слава богу, все равно выпишут, называется kill fee в международной практике.

Я совершенно не в обиде, конечно, поскольку уже вот второй раз мне этот самый журнал платит свою убийственную плату, а это очень благородная и редкая в наших широтах история. Но вот с тех самых пор, как это произошло, точит меня червь сомнения — и он какой-то неприятный.

Дело в том, что написать нам было поручено о том, на каких бы это началах мог образоваться новый общественный договор в нашем многострадальном Отечестве. Я, в общем, и написал, что не знаю, на каких, — и никто не знает, — а единственное, чем тут следовало бы озаботиться, — это созданием условий для того, чтобы эти начала сами выяснились и сформулировались. А для этого надо прекратить всем затыкать рты и принять еще целый ряд мер, чтобы появились субъекты этого самого договора и чтобы они как-нибудь поняли, о чем им договариваться, а потом уж договорились. Хорошо бы, конечно, в спокойной обстановке, за столом и под лампой, но мало ли что бывает — пусть, например, наручники для начала отстегнут от горячей батареи, а дальше сами. Люди привычные, чего.

Тот факт, что из опроса ничего не получилось, — он очень меня настораживает, возможно больше, чем следует.

Потому что предложить людям написать проект общественного договора — это значит, они должны набросать какой-никакой проект будущего, сформулировать свои ожидания. И вот нет, не получается — и у меня тоже не получается: я же им набросал условия, при которых такой проект появится, а не сам проект.

Даже и говорить неприлично: в последние сто с лишним лет у нас была такая история, что будущего можно было только научиться бояться — а уж никак не ждать. И вот мы отлично научились бояться будущего, лучше всех научились, назовите мне еще страну, в которой могли бы быть так популярны условные Хазин, Делягин и Кургинян. Нет такой страны, не существует, потому что нигде больше торговцы страхом не получают таких запредельных дивидендов. Это только, надо понимать, верхушка айсберга — а внизу у него те, кто неустанно и осведомленно сопоставляют наше настоящее с 1917 годом. Или с 1920-ми годами. Или, если изобретательные, с французским XIX веком, с Турцией 1920-х, с Бенином, Суринамом и Кампучией каких-нибудь там еще.

Вон и условный коллективный Путин нас пугает — то распадом страны (можно подумать, сегодня кто-нибудь воспринимает Северный Кавказ как часть России или он себя воспринимает как ее часть). То тем, что «при каждом удобном случае „ниспровергатели“ буквально на глазах превращаются в „самодовольных господ“» (как будто мы не знаем, что революция всегда порождает новую аристократию). То угрозой какому-то уже много десятилетий как не существующему в современной цивилизации «единому культурному коду», который кто-то «пытается взломать».

Условный Немцов тоже пугает — каким-то, значит, бегством капиталов и, прости господи, трансформацией ВВП в Каддафи.

Ну и радикалы из либеральной оппозиции озвучивают страшные прогнозы на новый срок Путина — вплоть до закрытия Интернета на ржавый замок со свинями.

О консервативном крыле говорить нечего — там мыслят не иначе как категориями гибели России (своеобычно и неочевидно понимаемой), за каковою гибелью немедленно воспоследует конец и сáмого света. Тут — не могу не отметить на полях — отдельно, конечно, стоит экклесия, именуемая Коммунистической партией Российской Федерации. Согласно ее писанию, конец тварного мира уже практически настал, а вся политическая борьба тов. Зюганова сотоварищи протекает, таким образом, в некоем лимбе, в Чистилище (недавно отмененном), вообще непонятно где: в Плероме.

Но электоральные показатели нормальные кстати — вот уж прям лучше, чем у других слуг народа, честное слово.

Почему лучше? А path dependence такая: молодая республика в кольце врагов, социализм в отдельно взятой стране, холодная война, Пауэрс и корейский «Боинг». И вот, все это продолжается, тянется, никак не может закончиться: газета «Не дай бог», «Кто их позвал», рабочие Урала и городской средний класс.

Политические и медийные будни Российской, как бы это сказать, Федерации сводятся к тому, кто кого и чем сильнее испугает. «Распадом страны», «пересмотром итогов приватизации», ужесточением регулирования, полным устранением регулирования, национализмом навального, йельской стажировкой навального, etc. Вся политическая жизнь 1990-х, она тоже, если кто плохо помнит, происходила под лозунгом выбора меньшего зла. Ну так вот оно — маленькое, результат всяких уменьшающих итераций. Кушайте чего заказывали, не обляпайтесь. Я не про Медведева — в смысле правда, не про него.

И пока они это вот — едят, то есть, — давайте мы просто, например, подумаем вдруг не о том, как все будет плохо (оно может быть плохо, даже очень, о да!). А о том, как все может быть хорошо. Оно вообще-то бывает хорошо — иногда. Прекрасно и удивительно — нет, не бывает такого. А хорошо — вполне себе. Тем более бывает нормально. Вот нормально — это прям часто бывает. Когда нормально — это нормальная ситуация, обычная, бытовая. У многих народов — и людей — вот прям все нормально.

Я имею в виду, все так и будет, нормально. Ничего страшного не случится. Путин, не Путин, шесть лет, три года, развалится страна, не развалится — давайте, наконец, успокоимся и начнем планировать себе мирное будущее, какое-никакое, но будущее.

С войной покончили мы счеты, все, забирай свою шинель, раз она тебе так нравится — и домой.

К жене, к детям — пора уже, иди давай, спасибо, свободен. Пора придумывать планы на будущее: какой строить дом, что растить на огороде, к какому морю в отпуск ехать в июне с сыном. Я хочу сказать что? Хватит бояться, невозможно же, сколько лет.

Это мы, это наша страна, мы тут живем, все будет нормально, все будет как мы с вами захотим и придумаем. Потому что наше оружие — это мы сами. И когда нам будет надо, мы себя возьмем в руки и выйдем на улицу, и снимем с предохранителя. Потому что у нас есть право носить и хранить себя — как оружие, теплое и живое. Потому что для безопасности свободного государства необходимо хорошо устроенное ополчение — не сражающееся с чужими страхами, но охраняющее свои надежды.

Это ополчение — мы.

Увидимся 4 февраля.