Личность истории

Вновь на нас с вами упала история, и отмахнуться от нее невозможно. Гибель 97 граждан Польши под Смоленском, в числе которых президент страны Лех Качиньский, настолько невероятна и настолько разрушает все представления о привычном, что практически любые — а, наверное, и без оговорки — любые слова об этом будут неточны, искажены и не к месту. Тем не менее, они нужны — по крайней мере потому, что к истине все же стоит стремиться, а 10 апреля она была явлена нам со всей жестокостью, с которой она может быть явлена.

Ощущение, что новой трагедией, непосредственно связанной с главным и самым трагичным событием в истории Польши в XX веке — Катынью, — всем причастным что-то говорится свыше, преследует буквально всех — и верующих, и неверующих, и поляков, и русских, и всех, кого происходящее задело, а сказано это было так, что задело почти всех. «Катынь» Анджея Вайды, которую два года назад мы смотрели не в широком прокате, а частным порядком, почти из-под полы, показана теперь всем, кто хотел бы узнать о польском взгляде на катынский расстрел. Самолет Леха Качиньского, впрочем, мучительно напоминает другое кино — «Декалог» Кшиштофа Кеслевского, неснятую и ненужную одиннадцатую серию повествования о том, насколько люди несовершенны и как сложно нам понять то, в чем состоят те запреты, за границами которых возможна свобода.

Истины такого масштаба, когда с ними сталкиваешься, совершенно ясны в данных нам ощущениях, но за пределами слов любое их обсуждение неизменно сбивает, искушает и уводит от этой бессловесной ясности в сторону.

Симметрия и символика происходящего подавляет любое удивление — и неизменно удаляет от понимания: пишешь и зачеркиваешь, и снова пишешь.

Накануне 10 апреля председатель правительства России Владимир Путин через силу, в отчаянии, явно того не желая, но повинуясь тому, что и так было известно всем, кто хотел это знать, сказал на встрече со своим польским коллегой Дональдом Туском очевидное: да, все это — преступление Иосифа Сталина. С этого момента официальная точка зрения в России, в общем, окончательна и не подлежит ревизии — частные мнения могут быть после этого какими угодно, точка зрения Российской Федерации подтверждена и теперь неизменна.

Но первый же человек в Польше, который намерен был с полным правом воспользоваться этим непреложным фактом, гибнет в том же смоленском лесу вместе с высшими офицерами Войска Польского — в бездну Катыни 1940 года падает еще несколько десятков поляков, становясь еще одной точкой этой истории, на этот раз — пожалуйста! — действительно последней. Какой вывод из этого можно сделать? Он есть, но все формулировки недостойны: это не выше нашего понимания, но это выше нашей способности формулировать. 10 апреля самолет польского президента летел в страну, где сталинско-бериевская ложь о Катыни более не являлась возможной частью государственной идеологии, а уходила в удел поклонникам «застольных речей Гитлера», «протоколов сионских мудрецов» и прочих исследователей всемирного заговора против русского народа, во многом — заочных жертв того же Иосифа Сталина. Итогом смерти Качиньского и его товарищей стало лишь то, что 10 апреля круг сомневающихся в России еще раз сузился, и радостью о новой польской Катыни будут делиться друг с другом лишь душевнобольные и отбросы общества. Но стоило ли это 97 прекратившихся жизней?

И нет у меня уверенности в том, что все происходящее — об этом. Если вам кажется, что у меня нет дурных мыслей о погибших — это неправда: они есть, они есть у многих и в России, и в Польше: Качиньского многие не любили, тон его претензий к России многие не разделяли, немало людей считало его популистом, оседлавшим польскую консервативную традицию, даже в его нежелании сменить советский ТУ-154 на новый борт видели игру на публику. Я эти мысли гоню: признать происходящее чистой случайностью, из которой ничего не следует и не может последовать, я не могу — так же, как не могу считать происходящее расплатой за чьи-то воображаемые или реальные грехи в политике — этим мы лишь уподобимся сумасшедшим «борцам за русскую Катынь». Но если это не случайность, то про что это?

Да, вторая Катынь, видимо, смогла сделать то, чего с 1989 года не могло сделать ни одно правительство в отношении первой, но не для Польши, а для России. Теперь уже все, кто имеет уши, услышали о сгинувших 22 тысячах «цвета воинства Польского» и их гибели в России в апреле 1940 года и решили для себя, как к этому относиться и что думать о Польше, жители которой ждут от русских много большего, чем это простое знание. Плюньте в лицо, как в сталинский портрет, тому, кто считает, что поляки хотят за убитых в Катыни дешевого газа, большей закупки польской картошки и яблок, каких-то территориальных уступок и вообще чего-то материального. Поляки ждут, что русские ужаснутся так же, как и они, — это и только это сделает невозможным повторение пройденного Польшей, как, впрочем, и Россией. Так ведь и это не поможет, по крайней мере так быстро, — национальное сознание консервативно. Пройдет не один месяц и не один год, пока в России каждый будет знать: Сталин и сталинское время — это не только коллективизация и ДнепроГЭС, не только Колыма и Победа, не только «черный воронок» и «за наше счастливое детство», но еще и Катынь. Но неужели мы таковы, что иначе нас не проймешь? Неужели для того чтобы помнить об этой истории, жителям России необходимо вынужденное признание премьер-министра Владимира Путина? Так ли далеко мы теперь от 1940 года, когда слова вождя народов определяли истину для миллионов?

И снова — неверно: не определяли они истину и тогда, не определяют и сейчас. Официальная точка зрения — это всего лишь один из возможных ключей к раскрытию истинных составляющих Большой истории — личных историй. От Путина и его коллег поляки ждут лишь одного: возможности точно знать, что и как произошло с их родственниками, кто принимал эти решения, кто их исполнял. Здесь невозможны какие-либо компромиссы, предложения о которых глава правительства РФ буквально вымаливал у Дональда Туска. В этой области не существует «гуманитарных» соображений.

Я даже не буду говорить о том, что официальное мнение об отсутствии российских свидетелей и соучастников расстрелов поляков в 1940 году скорее всего неверно.

Чтобы уничтожить двадцать тысяч кадровых военных, необходимо сопоставимое число сотрудников НКВД, и, раз уж мы чествуем 9 мая ветеранов Великой Отечественной, доживших до 90 лет и более, небезнадежно все же еще раз поискать в России ветеранов людоедской кампании в Катыни.

Но даже если эти поиски не увенчаются успехом — сведения о том, как далее строилась карьера и жизнь тех, кто равнодушно, а то и с энтузиазмом исполнял приказы Сталина и его сподручных, наверняка многому научат даже не столько поляков, сколько русских. Не думаю, что тщательная защита спокойствия родных и близких участников расстрела — достаточная причина для того, чтобы закрывать те архивы по Катыни, которые еще не раскрыты. Ведь отчего-то никто не щадит родственников тех, кто совершил преступления в сегодняшние дни. Боюсь, все дело в том, что архивы покажут, насколько счастливая и полная жизнь в СССР, насколько хорошие карьеры в КГБ, МВД и прочих органах удавались и палачам, и их семьям. Родственники жертв-поляков имеют на это право — но российское общество имеет его не в меньшей степени. В первую очередь для того, чтобы иметь возможность восстановить личную историю каждого участника этих событий.

И, если бы меня заставили формулировать смысл сообщенного нам 10 апреля, я сказал бы примерно следующее. Не существует никакой истории, кроме историй миллионов людей. Все представления о «сдвигах в массовом сознании», «общественных процессах», «тектонических движениях» несостоятельны. Роль личности в истории абсолютна, история состоит из личных историй, ничего иного, никаких исключений нет. Любые невынужденные абстракции в этой сфере — опасны для всех, использование истории в даже в наиблагороднейших политических целях — нечто противоположное идее свободы как таковой.

Поэтому полупризнания Владимира Путина оставили меня равнодушными. Все, что мне нужно было знать, чтобы благодаря своему незнанию не стать вольно или невольно сопричастным к сталинским соколам, орудовавшим в Катыни, я знаю, потому что это — в первую очередь, а не в ряду прочих — моя история. Я не верю ему не как сотруднику и защитнику бывшего НКВД, а как человеку, сотни раз начиная с 2000 года показавшему, кто он такой, чего хочет и чего может хотеть. Возможно, его признание имеет значение для других — это не мое дело.

Я не поверю и самым искренним словам раскаяния любого кремлевского чиновника, произнесенным после гибели президента Качиньского.

Дело, которое необходимо сделать, ждет, и рано или поздно оно будет сделано, и нужно сделать его сейчас. Не нужно никакого «примирения с Польшей», «дальнейшего движения вперед», «заглаживания вины», пышных государственных церемоний и ежегодных траурных собраний: скорбь всегда — дело частное. Вместо всего этого откройте архивы, на которые указывают русские и польские историки. Если новая Катынь 10 апреля произошла для того, чтобы это случилось, погибшего президента и его коллег будут помнить по крайней мере в России.