Стремление к счастью

Безвременно ушедший Егор Гайдар большинству своих сторонников и противников запомнится в первую очередь как «отец капитализма». Как тот, кто начал строить в России рыночную экономику и до конца оставался убежденным в преимуществах этого пути. Один из последних ответов, которые Гайдар дал на вопросы посетителей сайта возглавляемого им института, выглядит как его кредо и как предостережение нам:

Общество, в котором защищен частный собственник, частный интерес, «стремление к счастью» (под которым, как известно, отцы-основатели США подразумевали, в том числе, стремление к материальному успеху, материальной самостоятельности, к тому, что по-русски называется «крепко стоять на ногах»), как правило, процветает... Страны и общества, не придерживавшиеся таких самоограничений, бывало, достигали ярких успехов (СССР, нацистская Германия), но потом терпели крах или длительный застой.

Плоды капитализма современники Гайдара в своем большинстве приняли в полсердца: при Советском Союзе было хуже, но «идея-то была хорошая». Эти слова про «хорошую идею» я не раз слышал в дружеских и семейных застольях. Про капитализм так не говорят.

Есть много научных статей и публичных выступлений в поддержку экономической свободы, но таких простых слов не хватает.

Убедив нас в практических преимуществах капитализма, Гайдар создал разлад в душе, в котором он, конечно, не виноват. Занимаясь бизнесом, работая в офисах или принимая приятные плоды капитализма, мы участвуем в том, что не считаем по-настоящему хорошей идеей. Джеральд Гаус в статье «Капитализм: идея и идеал» ставит эту проблему применительно к профессорам деловой этики: могут ли они преподавать, если не признают этичность бизнеса и капитализма? В России эта проблема касается не только преподавателей экзотических дисциплин.

Гаус описывает «чистый капитализм» как систему, в которой максимально широки права собственности — широки в двух аспектах. Во-первых, собственностью может быть максимальное из возможных число объектов. Во-вторых, их собственник обладает максимально полными и нерушимыми правами. Говоря более прямо, «капитализм есть “все поделено” плюс “что хочу, то ворочу”». Хорошие ли это идеи? В этом легко усомниться. Первая предполагает, что можно приватизировать берег моря, на котором раньше можно было свободно купаться, а из второй, например, следует, что собственник Моны Лизы, если захочет, может эту картину сжечь. Неужели все это нужно терпеть? И неужели терпение в этих случаях будет добродетелью?

Наверное, это терпение сложно было бы оправдать, если бы оно было самоцелью. Однако терпение — это необходимая часть искусства мира, добрососедства и любви, и именно в них ценность терпения черпает свои основания. Эта идея стала озарением для Льва Толстого, когда он вдруг нашел для себя объяснение библейского «не противься злу».

Христос нисколько не велит подставлять щеку и отдавать кафтан для того, чтобы страдать, а велит не противиться злу и говорит, что при этом придется, может быть, и страдать. Точно так же, как отец, отправляющий своего сына в далекое путешествие, не приказывает сыну — недосыпать ночей, недоедать, мокнуть и зябнуть, если он скажет ему: «Ты иди дорогой, и если придется тебе и мокнуть и зябнуть, ты все-таки иди».

Меньше всего в необходимости мира и добрососедства мы сомневаемся, когда речь идет об отношениях между государствами. Именно здесь два принципа капитализма реализованы наиболее полно. Почти все на Земле поделено между государствами; а суверенитет — т.е. «что хочу, то и ворочу» в пределах своей территории — закреплен в виде основополагающего принципа. Порой необходимость «терпеть нетерпимое» (выражение Чандрана Кукатаса) в действиях других государств оказывается тяжким бременем, и все же обычно мы готовы его нести, чтобы жить в мире и чтобы все — мы и другие — имели возможность самоопределения, возможность жить в соответствии со своим пониманием хорошей жизни (а не в соответствии с нашим или наших правителей).

По-настоящему требовательной идея терпения по отношения к соседскому «что хочу, то и ворочу» становится тогда, когда «сосед» является буквально соседом, а не народом Франции или Ботсваны. Этот сосед слишком дорого продает нам свою колбасу, играет в азартные игры, покупает товары не у нас, а у кого-то еще, возможно даже у иностранцев. Будь этим соседом Франция или Ботсвана, в подобных случаях мы вряд ли пошли бы на них войной, но стоит ли терпеть это от своих непосредственных соседей?

Конечно, русские считаются (т.е. считают себя) терпеливым народом, но все же это разные вещи — быть долготерпимым по отношению к своему соседу и проявлять это качество по отношению к своему или чужому правительству, в чьих руках находится армия и полиция. Для последнего обычно достаточно благоразумия, но первое отдает некоторым толстовством.

Лично мне кажется, что эти элементы толстовства — хорошая идея — ровно в том смысле, в каком является хорошей идеей любовь к ближнему, даже такому, чьи действия мы не одобряем. И все же эта идея по-своему практична. Не только народы (и не столько они) нуждаются в самоопределении, сколько люди, и капитализм — система, которая дает им эту возможность.

Это то самое право на «стремление к счастью», про которое писали отцы-основатели США и которое вернул нам Егор Гайдар.

Сегодня идея капитализма переживает в России не лучшие времена, однако опыт Гайдара показывает, что темнее всего нередко бывает перед рассветом. В предисловии к «Капитализму и свободе» Милтона Фридмана он писал, что в момент издания книга отражала «взгляды людей, которые кажутся большинству современников архаичной сектой, не способной забыть об идеалах конца XVIII — начала XIX века», однако «история учит, что в меняющемся мире и радикальные идеи могут оказаться востребованными, воплощенными на практике», «то, что сегодня представляется экзотикой, завтра может стать одним из ключевых элементов политической повестки дня».