Царство силы

В марте этого года по следам только что прошедших президентских выборов я написал заметку «Сентиментальный аморализм», в которой очень кратко попытался охарактеризовать то, что, на мой субъективный взгляд, является доминирующим мировоззрением (или, если угодно, господствующей религией) в российском обществе. На мой взгляд, именно этим мировоззрениям объясняются особенности политической динамики страны и политического поведения наших сограждан, включая тех, кто осуществляет публичную власть. Тогда я описал его таким образом:

Человек с таким мировоззрением видит мир как некое поле игры сил, причем у этого поля совершенно отсутствует нравственное, этическое измерение. Он не «аморален» — ему вполне могут быть свойственны высокие нравственные чувства и замечательные душевные качества, он может вести себя честно и порядочно во взаимоотношениях с другими людьми, помогать своим ближним и т.д. Но нравственность для него — это всего лишь вопрос субъективного чувства или субъективного выбора того или иного человека. <…> Никакой объективной этики в реальности не существует, как и не существует этической причинно-следственной связи, в соответствии с которой нарушение объективных критериев влечет за собой объективную же ответственность. И уж подавно никакие объективные нравственные критерии не могут применяться к «непреодолимой силе», каковой является публичная власть.

Нередко бывает, что когда сформулируешь для себя некую мысль, начинаешь замечать то, что ей созвучно. Недавно я вспомнил некогда прочитанную мной статью замечательного, но, к сожалению, рано умершего питерского историка Олега Кена «Dèjá lu», опубликованную в свое время с некоторыми сокращениями в газете «Дело» под названием «Путин и Сталин: сходство языка и мышления». Эту статью я настоятельно советую прочесть каждому, кто интересуется современной российской политикой и политической культурой. В ней Олег Кен анализирует риторику обращения Путина к нации после бесланской трагедии (сентябрь 2004 года), сравнивая ее с риторикой некоторых сталинских речей 20-х и 30-х годов. Он не только обнаруживает сходство лексики и риторических фигур, но и показывает, что за этим сходством стоит не просто бессознательное (или даже сознательное) заимствование, но и общий мировоззренческий фундамент.

Исследованная Олегом Кеном риторика касается места СССР-России в мире, отношений страны с другими странами, природы внешних угроз и т.д.

Повторю: статья настолько качественно написана и настолько важна, что я рекомендую ее прочесть всю (благо, она не слишком длинная). Здесь же я приведу лишь часть выводов автора, сформулированных в сжатой форме и имеющих отношение именно к мировоззренческой картине людей, прибегающих к такого рода риторике.

С одной стороны, у них присутствует явный комплекс жертвы — «проявляем беспечность и благодушие», «мы — отсталые и слабые, а отсталых бьют». С другой стороны, «величие и тучность Родины обрекают ее быть объектом вожделений хищников», т.е. иностранных государств. Важно, что эти предполагаемые мотивы внешних агрессоров в риторике Сталина и Путина объясняются самим фактом существования СССР-России и богатства этой страны. Их цели заранее известны — «оторвать от нас кусок пожирнее». Олег Кен комментирует:

«Знание» целей предполагаемых геополитических противников неумолимо диктует пренебречь сложной прозой действительности, анализом реальных интересами реальных субъектов социальной жизни.

И далее, ключевые, на мой взгляд, фрагменты:

Слабость и даже отсталость предстают у Сталина не феноменами экономики и культуры, а исключительно обозначениями одного из полюсов войны всех против всех. <…>

В сталинской картине бесчеловечного мира и порожденной им «пролетарской революции» нет места ни «свободе», ни «освобождению» — их полностью вытесняют образы ковки нового оружия, поднятия знамени, взрывов, «прямого штурма», битвы, неотвратимых войн, коалиции, ведущей к объединению фронтов. «Пролетарская революция» становится у Сталина обозначением тотальной войны, долгой и решительной, охватывающей все стороны жизни общества, не знающей ограничений, ведущейся на всех мыслимых фронтах и в мировом масштабе.

Помогает ли сказанное понять Путина? Мир, о котором он говорит, напоминает изображенные Сталиным джунгли столетней давности. В нем властвуют силовые факторы — сгустки силы, освобожденные от культуры и хозяйства, лишенные всякого особенного выражения лица. Мотивы и цели анонимных действующих сил просты и универсальны (неудивительно, что они могут быть определены априорно). Перед нами старое как мир столкновение силы и воли двух сторон. <…> (Здесь и далее курсив мой. — Ю.К.)

Соответственно и дилемма, стоящая перед Россией, очень проста. Всякая альтернатива — порождение свободы воли, присущей человеку как подобию Творца — в животном царстве оборачивается иллюзией. <…>

Великая сложность, трагедия и счастье человеческого существования среди себе подобных, воля к свободе и неумение с ней совладать сжались в сталинском мышлении и свелись к беспринципной борьбе безликих существ за жирный кусок и прославлению своего обладания им.

Нетрудно видеть, что охарактеризованная таким образом картина мира вполне может быть применена не только к международным отношениям, но и вообще к любым отношениям — и действительно применяется многими нашими соотечественниками, людьми нашей культуры. Выделим некоторые характерные ее черты.

1) Мир населен «сгустками силы, лишенными всякого особенного выражения лица». Конечно, в реальной жизни какое-то «лицо» есть у всех, но это некая акциденция, случайное свойство, не имеющее никакого отношения к реальным мотивам.

2) Сущностным мотивом действий «сгустков силы» является борьба с другими с целью отнять у них что-нибудь ценное («ресурсы»), что может послужить собственным «интересам». (Обычно эти интересы понимаются обычно как «низменные» материальные потребности — богатство, наслаждения, власть, секс, продолжение рода и т.п.) Эти мотивы известны априори. Это аксиома, никакого дополнительного знания для объяснения поведения «сгустков силы» не требуется.

3) Никаких этических принципов не существует. Между «сгустками силы» идет «борьба без правил», в которой все решает только сила: кто сильнее — тот и прав.

Наблюдения за тем что говорят и пишут, как осмысливают окружающий мир и действия других людей наши соотечественники-современники, позволяют дополнить эту картину еще некоторыми чертами. Например, в этом мире не существует ценностей как такого объекта целеполагания, который выходит за пределы материальных интересов и вкусов отдельного субъекта (назовем так для краткости то, что выше обозначалось как «сгустки силы»). Поэтому хотя этот субъект и не имеет индивидуального лица и облика (или лицо и облик не имеют особого значения), весь набор его возможных мотиваций заранее известен. Например, человек, который говорит что-то, с чем носитель такого мировоззрения не согласен, всегда мотивирован либо деньгами и материальными благами («продался», «хочет заработать», «хочет урвать кусок»), либо стремлением к власти и доминированию, либо еще чем-нибудь таким «низменным», в крайнем случае — стремлением к выживанию. Если же ничего такого приписать не удается или не хочется, то человек объявляется вообще лишенным субъектности («управляемый», «марионетка» и т.п.). Впрочем, возможны и комбинации («имярек — управляемая марионетка, он хочет только денег и девок»), а также приписывание промежуточных мотиваций (например: «он просто пиарится, чтобы лучше запродаться»), но это сути дела не меняет.

Понятно, что с такими типами надо не диалог вести, а унижать, игнорировать или уничтожать. То же самое относится к группам и организациям.

Разумеется, для себя часто делается исключение — уж я-то сам мотивирован самыми лучшими стремлениями или, по крайней мере, добрыми чувствами. Но бесполезно противопоставлять этому какие-либо аргументы, вроде того, что другие могут быть тоже мотивированы не одними лишь грубыми интересами — такое восприятие себя есть вопрос сантиментов, а не логики, аргументации или объективных этических критериев.

Разумеется, любая апелляция к каким бы то ни было ценностям и идеалам как в политике, так и в других сферах жизни воспринимается носителем такого мировоззрения как «пиар» и «разводка лохов», т.е. обман и лицемерие. Правда, остается непонятным, чем может быть полезен такой обман, если люди в сущности всегда мотивированы низменными «интересами» и, соответственно, прекрасно способны раскусить любой обман такого рода, поскольку сами его применяют. Кого разводить-то? Но такое противоречие не смущает носителя сентиментального аморализма. Более того, подобно Сталину и Путину он готов даже признать за собой «грех» излишней беспечности и доверчивости (см. об этом опять же процитированную статью Олега Кена). Такая позиция подкрепляет свойственный «сентиментальному аморалисту» комплекс жертвы и при этом предоставляет ему внутреннее оправдание для манипулирования другими людьми.

Еще одна характерная черта такого мировоззрения — восприятие политики. Думаю, с высказыванием «Сущность политики — это борьба за власть» согласится подавляющее большинство наших соотечественников, причем независимо от политических взглядов и от того, чью сторону они занимают в нынешнем противостоянии «власть — оппозиция». Представление о том, что борьба за власть может быть не сущностью, а лишь средством политики, им совершенно чуждо. Что касается политических идеологий и программ, то носитель описываемого мировоззрения придерживается крайней формы «теории интересов» (о том, что такое «теория интересов» в объяснении идеологии, см. статью выдающегося антрополога К. Гирца «Идеология как культурная система», где этот подход к исследованию и интерпретации идеологий подвергнут глубокой критике).

Очень хорошо укладывается в рамки такого мировоззрения и представление, что любая уступка — признак слабости и что такой уступкой всегда воспользуются враги (т.е. все другие «сгустки силы» без исключения), чтобы потеснить или уничтожить «нас» (или «меня»). По-видимому, именно эта концепция во много определяет нынешнюю политическую стратегию Путина, а также интерпретацию им и другими представителями правящей верхушки истории краха СССР («Горбачев был слабаком, шел на уступки, и поэтому враги развалили великую страну»). Впрочем, в среде противников Путина и нынешнего режима подобная концепция имеет не меньшее влияние. Решительный отказ от уступок и наращивание давления рассматриваются чуть ли не единственным средством достижения политических целей.

Думаю, я уже достаточно обрисовал мировоззрение, о котором идет речь, чтобы сделать его узнаваемым. Все это мы постоянно встречаем как у других людей, так и у самих себя, и, думаю, мало кто может похвастаться тем, что никогда не видит мир именно так и не прибегает к такого рода привычным ходам мысли.

Разумеется, в таком взгляде нет ничего специфически русского. На самом деле то, что описано выше, — это та самая «война всех против всех», о которой писал Гоббс и представление о которой оказало существенное влияние на формирование новоевропейской политики и политической мысли. Аналогичные черты легко обнаруживаются во всевозможных «религиях силы», влияние которых всегда было довольно сильным и в Европе, и вне ее — оккультных, дуалистических и других подобных течениях, в которых мир также представляется как борьба сил при отсутствии какой бы то ни было внешней по отношению к этому миру системе этических координат. Разница, по-видимому, в том, что радикально иное мировоззрение, христианское, успело завоевать настолько сильные позиции в западных обществах, что «гоббсианская контратака» не помешала ему долгое время служить противовесом идеологиям, основанным на «войне всех против всех».

Возвращаясь к нашим делам, к сожалению, нет никаких оснований утверждать, что описанный выше тип мировоззрения характерен только для российской правящей верхушки, или только для государственных бюрократов, или только для тех, кто голосовал за Путина. Тот же самый «синдром» легко обнаружить и у представителей оппозиции.

Очень яркой иллюстрацией может послужить «теория слива протеста», которую разделяет немалое число активистов и многие сторонники оппозиции.

Эта теория призвана объяснить, почему год назад не удалось свергнуть Путина или, по крайней мере, предотвратить его победу в первом туре на президентских выборах. Говорится, что в тот момент времени некоторые люди, взявшие на себя организацию митинга 10 декабря (и, тем самым, лидерские функции), в ходе переговоров с властями согласились на проведение основного митинга на Болотной площади и, таким образом, «увели» протестующих с Площади революции. Если бы не увели, то можно было бы с помощью этих митингующих организовать «майдан» в непосредственной близости от Кремля и Государственной думы и, благодаря этому, свергнуть Путина или, по меньшей мере, добиться крупных политических уступок. Хотя все силовые, медийные, организационные и финансовые ресурсы в тот момент находились в руках власти, оппозиция могла противопоставить этому решительность и неуступчивость.

Каковы характерные черты такого описания реальности?

— Политическая борьба представляется как чистое противоборство сил, которые мобилизуют имеющиеся у них ресурсы.

— Некая внутренняя сила, боевой дух (решительность и неуступчивость) представляются как ключевой фактор в достижении победы над противоборствующей силой.

— Эта противоборствующая сила («власть») представляется как некая единая «сущность», мотивы которой просты, примитивны и очевидны. Хотя здесь и могут быть некоторые расхождения в интерпретации мотивов — «власть» держится за власть просто чтобы держаться за власть, или потому что «они» там воруют и хотят воровать больше, либо потому, что хотят уйти от возмездия — но эти нюансы непринципиальны и ничего не добавляют к пониманию сущности и мотивации противоположной стороны.

— «Лидеры», которые «слили протест», действовали из простых и очевидных побуждений — либо хотели удержать и укрепить свою власть внутри движения, сколь бы малой она ни была («оседлать протест»), либо были просто марионетками, которыми управляет враг, либо были движимы столь же очевидными и примитивными мотивами, в которые даже не стоит вникать.

— «Рядовые» участники процессов не представляли собой самостоятельных личностей, это были вполне управляемые люди, которых можно было увести туда или сюда помимо их воли, мыслей и интересов. Собственно говоря, у манипулируемого человека и не может быть никакой собственной воли, мыслей и интересов. Они пришли свергать Путина — это очевидный мотив, они решили принять участие в борьбе, и потому их мотивация проста и очевидна, а значит, они должны были делать то, что является единственно эффективным способом достичь этой цели, т.е. проявлять решительность и неуступчивость. Если же этого не делали, то, значит, были марионетками.

Одним словом, картина мира все та же — противоборствующие «сгустки силы», использующие управляемых марионеток в своих целях и способные победить или не проиграть только за счет мобилизации силы.

С моей точки зрения, никакой разницы в мировоззрении между существенной частью противников режима и самим режимом нет.

Это все тот же самый комплекс, который я назвал в той старой колонке «сентиментальным аморализмом» и постарался описать выше. Вэтом смысле гипотетическое свержение режима и приход к власти оппозиции ничего фундаментально не изменят — результатом станут все те же «джунгли», из которых победителем (разумеется, опять временным) выйдет очередной хищник, и история пойдет по новому кругу.

Все вышесказанное, разумеется, не следует понимать так, будто я считаю, что в жизни и, в частности, в политике не должно быть места силе, упорству, неуступчивости и т.п. Все хорошо на своем месте и в свое время. Просто мир устроен сложнее, чем простая «игра сил», а «свое место и свое время» определяются иными критериями, нежели сила или стремление к ее наращиванию. Люди устроены иначе, у них (а также у стран, народов, организаций и пр.) есть «свое особое лицо», и люди наделены способностью выбора. Говоря словами Олега Кена, уже процитированными выше, нужно помнить о «великой сложности, трагедии и счастье человеческого существования среди себе подобных, воле к свободе и неумении с ней совладать». А кроме того, существуют объективные этические критерии, «перпендикулярные» любой игре сил.

Моя озабоченность связана с тем, что оппозиционное движение, как бы ни оценивать его в качестве политического субъекта, пока что, на мой взгляд, выглядит довольно бледно в качестве этической и мировоззренческой альтернативы доминирующему в нашей стране мировоззрению (политической религии). Эту альтернативу во многом еще только предстоит создать. В долгосрочном, стратегическом плане нет ничего более важного для дела свободы.