Важный день

Писать о происходящем вокруг акции Pussy Riot в Храме Христа Спасителя совершенно не хочется. С другой стороны, мне не кажутся резонными конспирологические соображения о том, что этот сюжет подменяет собой некоторую «настоящую» повестку, к которой разные люди относят разные синхронные истории — от известной передачи НТВ и задержаний в Останкино до голодовки Шеина. Так не бывает. Если Pussy Riot занимают сегодня такую большую часть медийного поля, то не потому, что так Сурков (по одной версии) захотел, или Путин (по другой), а потому, что вся эта история действительно важна.

Есть, например, разговор о том, по каким линиям в действительности развивается конфликт. Как-то раз, довольно уже давно, я написал небольшой текст о процессе над устроителями выставки «Осторожно, религия!». Собственно, многое из того, что там сказано, можно легко отнести и к нынешней истории с Pussy Riot — однако, увы, последние события заставляют меня с печалью признать, что в одном из ключевых пунктов я был неправ. А именно, я неверно и чересчур оптимистично оценил современное состояние русской церкви, написав, что она только отчасти наследует церкви «конкордата 1943 года». Скандал с Pussy Riot — как бы плохо это ни звучало, чрезвычайно полезный для прояснения наших скорбных дел, — продемонстрировал, что Русская православная церковь, понимаемая здесь и далее в тексте как институт, а не как экклесия, — и есть церковь «советского завета». Ну или, по крайней мере, именно так ее видит руководство Московской патриархии.

Ничего удивительного тут нет. Все институты в постсоветской России — от судов и полиции до школьного образования — пребывают (при всех различиях) примерно в одном и том же состоянии, и почему церковь должна быть исключением, совершенно непонятно. Она им и не является — несмотря на сравнительно стабильные показатели уровня доверия.

В течение почти всего постсоветского периода церковь вела тонкую игру, смысл которой состоял в следующем: церковь трактовала свое тесное сотрудничество с государством двояко.

В одну сторону — как компромисс, необходимый для исполнения собственно религиозной миссии (нам не нравится эта власть, но она возвращает нам храмы и пускает нас в школы). В другую — как вполне себе политическую лояльность (вы вернули нам имущество и пускаете нас в школы — мы вас поддерживаем). Это понятная и в известной степени осмысленная игра — однако, она, похоже, закончена. Подготавливался отход от сколько-нибудь сбалансированной позиции уже некоторое время — и основным индикатором здесь, видимо, служит активное участие спикеров от церковного руководства (а также и самого руководства) в избирательных кампаниях завершившегося цикла.

Тем не менее, если летом 2010 года был возможен разговор о том, что на стороне подновленной советской политической религии, исповедуемой нынешним руководством страны, выступает лишь радикальная часть церковных и околоцерковных институций вроде бесноватых соратников Кассина и Фролова, то весной 2012-го вести такой разговор уже нет никакого смысла.

Это стало окончательно ясно днем 18 марта, когда стали поступать первые сведения о том, что в Москве священников обязали прочитать с амвона известный документ и предложить прихожанам под ним подписаться. «Известный документ» представляет собою обращение к генеральному прокурору РФ Ю.Я. Чайке, в котором предлагается «установить и привлечь к уголовной ответственности по ст. 282 УК РФ всех лиц, причастных к организации, проведению акции и распространению в СМИ и Интернете материалов и информации о кощунственной акции с целью возбуждения религиозной ненависти и вражды, унижения человеческого достоинства по признаку отношения к религии». Иначе говоря, завести дела по ст. 282 на всех, кто высказывает по делу Pussy Riot мнение, отличное от мнения «Совета православных общественных объединений», в заявлении которого слово правовой выразительно заключено в разгоряченные, задыхающиеся от ярости кавычки. Официальные инстанции, как это им свойственно, опровергают инсинуации врагов церкви и вообще всего хорошего — устами интеллигентно выглядящего Владимира Легойды. Последний заявляет, что никакого циркуляра с распоряжением зачитывать письмо Чайке не было, а если и было, то ему, Легойде, ничего об этом неизвестно, и вообще, «надо разобраться». Поверить в это решительно невозможно: письмо было зачитано, в частности, в храме Косьмы и Дамиана в Шубине, где настоятелем — о. Александр Борисов. Позиция его по интересующему нас вопросу известна (см. запись «Протодиакон Андрей Кураев дает урок»). Письмо, таким образом, могло быть зачитано только по приказу с самого верха, по такому приказу, которого нельзя ослушаться.

Совершенно неважно, какова во всей этой истории роль «Второго» (т.е., видимо, Владимира Путина), на «особый контроль» которого ссылались полицейские, арестовывавшие участниц группы. Так, действительно может быть, что поначалу «Второй» счел себя оскорбленным в лучших чувствах и решил «включить ответку», чтобы отомстить и за себя, и за патриарха Кирилла. Однако в более широком контексте действия властей встают в ряд других, похожих и не похожих, направленных на консолидацию социальной базы режима — такой, какой он, режим, эту базу видит. Кажется более или менее очевидным, что в качестве опоры власти обращаются теперь к людям с низкими доходами и низкой социальной мобильностью, зависимым от бюджетных выплат, часто (но не всегда) с низким уровнем образования. За последнее время появилось довольно много текстов, так или иначе артикулирующих эту историю (вот один из наиболее радикальных). На полях замечу, что постановка вопроса о «двух Россиях», которым надо то ли воевать, а то ли искать способ сосуществования, кажется мне неверной и отчасти опасной сама по себе, вне зависимости от того, предлагается воевать или мириться, — хотя бы потому, что не две, а гораздо больше, а также потому что наблюдаемая асинхрония не статична — но это все отдельный разговор.

Так вот, воскресенье, 18 марта — важный день в истории русской церкви. Дело в том, что при всех компромиссах со светскими властями, прежде церковь действовала в модусе, предполагавшем, как отмечалось выше, уступки взамен на возможность выполнения собственно церковной миссии, — более или менее в духе «Декларации митрополита Сергия». Однако, кажется, впервые церковь предложила себя, т.е., по крайней мере, свой символический капитал (если не символическое тело), «государству» в качестве не партнера, но инструмента решения текущих политических задач. Письмо генпрокурору, в котором озвучено требование привлечь к уголовной ответственности не только участников акции, но и всех, кто распространяет информацию о ней, не имеет решительно никакого смысла, кроме призыва к политическому террору против инакомыслящих. Такого, чтобы по звонку — не под угрозой гонений, нет, а по простому звонку из рейхсканцелярии — предстоятели храмов зачитывали с амвона требование об уголовном преследовании за убеждения — по крайней мере, в новейшей, после 1988 года, истории, кажется, не бывало. Немаловажное соображение состоит и в том, что стабильный и относительно высокий уровень доверия к Русской православной церкви в значительной степени оплачен гонениями советских времен: до последнего времени даже радикальный антиклерикализм вынужден был оглядываться на это обстоятельство. Решение конвертировать это доверие, оплаченное жизнями расстрелянных и замученных в сталинских лагерях священников и верующих, в поддержку status quo, выгодного почти исключительно правящей силовой хунте, вызывает оторопь — и совсем не только у критиков церкви.

«Государство», повторимся, здесь действует по понятной логике сплочения тех, кого считает своими сторонниками, солидаризуясь с наиболее консервативной частью общества, в которой, к тому же,в наибольшей степени заметен запрос на насилие: представители районного казачьего общества «Юго-Восток» предложили выдать участниц акции прихожанам для линчевания, а «Православный корпус» «Наших» в лице Б. Якеменко призвал «актуализировать ветхозаветные кары» — имея в виду, видимо, побивание камнями. Логика эта способна завести режим довольно далеко — вон председатель СКР Бастыркин уже предлагает немножечко отменить презумпцию невиновности, но она хотя бы есть.

А вот церковь в сложившейся ситуации занята, кажется, исключительно самоуничтожением.

Однозначно идентифицировавшись с тем, что у нас называется государством, т.е. с несколькими враждующими с населением и друг с другом силовыми корпорациями, церковь не только инициирует процесс исключения из себя довольно существенной части верующих и клира, т.е., просто говоря, раскол. Она накрепко связывает себя с текущим политическим порядком, дни которого вне зависимости от чьих-либо пожеланий сочтены — пусть это и долгий счет, на годы, а не на месяцы — но и не на десятилетия.

Я, честно говоря, не думаю, что участницам акции (и не только им) можно чем-нибудь помочь, оставаясь в границах просьб (или даже требований) о милосердии или о справедливом суде: ставки сделаны слишком большие. Это, однако, не означает, что нужно опустить руки: мне по-прежнему кажется, что не только в долгосрочной, но и в среднесрочной перспективе «сталинская партия» и в церкви и вне ее обречена.

В заключение — только одно. Христианство в своей основе — это нет, не фрески Дионисия, не партесное пение и вообще не лобио кушать. Это такой постоянный, нервный, иногда страшный экзамен на человеческое. И вот, Русская православная церковь (институт, я напоминаю, не экклесия) его, кажется, с треском провалила.

Очень жаль.