Совесть — лучший антитеррор

Мы уже привыкли к печальному алгоритму: после очередной трагедии «группа депутатов» или сенаторов в качестве реакции на террор предлагает запретить, закрыть, ужесточить, ограничить «всё» — естественно, это всегда касается и гражданских свобод. «Ужесточать» в рамках даже формально демократического государства больше некуда — это понимают даже в Кремле, который привычно отвечает в лице пресс-секретаря Пескова, что «не видит смысла в ужесточении». На этом ритуал заканчивается; все при этом чувствуют какой-то вакуум. Это объяснимо. Не проделана какая-то важная работа — души, кажется, так это называется?.. Это по-человечески правильная пустота, нехватка, которая требует заполнения; в таких случаях важно найти нужное слово или жест — может быть, даже не имеющие практического значения, — чтобы компенсировать очередную дыру, трещину в общественном сердце.

Уже много написано о том, что у нас нет культуры скорби, — это касается в основном интонации в блогах. Но тут речь об ином. Обряд прощания и погребения необходим не только мертвым, но и живым; как недавно заметила в статье Ольга Седакова, он нужен для примирения с утратой, чтобы можно было жить дальше. Без «про́водов и плача» невозможно в культурном обществе. Общество должно попрощаться — и попросить прощения у невинных жертв. Но скорбь есть чувство индивидуальное, как и совесть — они не могут определяться «рамками законодательства» и не могут быть загнаны в рамки металлоискателя. Они существуют только в виде индивидуального порыва, спонтанности.

Именно спонтанность, считает Эрих Фромм, и есть главный критерий человечности. Сострадание и скорбь являются важнейшими человеческими порывами, тоннелем в будущее, выходом на поверхность — после трагедий. Других способов человечество не придумало. Если речь идет об общенациональной трагедии — а любой теракт сегодня в мире воспринимается именно так, — солидарный жест скорби складывается из множества индивидуальных спонтанных решений, и в этом его уникальность и сила. Все это вещи настолько же тонкие, настолько и отработанные в западном обществе, и там между трагедией и человеческой реакций на нее проходят какие-то считаные часы — вспомним Лондон, Париж, Берлин.

…И тут выясняется, что этой спасительной спонтанности у нас почти по всему периметру поставлен заслон. Там стоят ограждения и висят таблички. Ничего нельзя по зову собственной совести, как выясняется, — только под управлением государства. Из-за чего искренний порыв людей подвергается самоцензуре и трансформируется в агрессию, принимая вид «контроля за чужой скорбью» — подсчетами, кто, как и насколько правильно скорбит. Общество не имеет даже собственного языка скорби — попросту искренних слов сочувствия, — кроме номенклатурных «выражаю соболезнования родным и близким», услышанных по тому же телевизору.

Власть этот вакуум чувствует, но умеет ответить только одним: вот этой самой организацией «митингов скорби» по всей стране. В какой-то момент нелепость «организации скорби» становится очевидной даже лоялистам — в связи с чем к сходу на Манежной площади в Москве 6 апреля призывают сами пропагандисты и чиновники с привычными обитателям «Фейсбука» и «Твиттера» словами «нужно идти» — чтобы это хотя бы отчасти выглядело «как в Париже». Таким образом, даже для оформления естественного порыва людей приходится предпринимать специальные усилия и подключать админресурс. Не говоря уже о попытках обязать выходить на такой митинг или поисках массовки. Это все — этический тупик общества, запруда, выражаясь языком Фрейда. Закупорено то единственное живое, что только и остается после трагедии, — редкое вещество под названием «сострадание», — потому что оно всегда плод только внутренней работы.

Каждый второй представитель спецслужб, выступая сейчас в теле- и радиоэфире, в качестве оправдания приводит такой аргумент: в демократическом обществе бороться с терроризмом труднее — то ли дело в СССР, когда все было под контролем. Таким образом, виновницей случившегося опять объявляется демократия. Единственная тут здравая мысль — что природа безопасности в демократическом государстве действительно совсем иная: она опирается не на спецслужбы, а на само общество, и именно от качества общества, от степени его самоорганизации и сознательности зависит безопасность всех.

У нас пишут, что капитализм лишает людей морали и делает разобщенными, но на самом деле все наоборот. Когда навязанных моральных догм, обязательных к исполнению, нет, каждый вынужден самостоятельно принимать этическое решение. Зато от такого решения остается «зазубрина»: мораль, выкованная самостоятельно, надежнее, чем навязанная. Именно это формирует частную совесть, которая по факту оказывается прочнее. Вопрошание, растерянность, даже самое незнание наверняка о том, что есть злое, а что доброе, — парадокс — также есть более верная дорога к фундаментальной моральной перемене, чем мораль, спущенная сверху.

В авторитарном государстве люди целиком передоверяют совесть власти, снимая с себя личную ответственность. Но ни рынок, ни современное государство просто не могут существовать без личной совести и ответственности — это фундамент капитализма. Это не метафора, а вполне рациональное, обязательное условие. Плановая экономика не выдерживает конкуренции с частной, потому что не способна принимать «миллионы правильных решений на местах», как писал экономист Фридрих фон Хайек; точно так же и частная совесть способна принимать быстрые и эффективные решения — в отличие от коллективной совести, которая ждет указания из федерального центра.

Круг замкнулся: теперь от наличия или отсутствия личной совести зависит уже не только экономика, но и безопасность государства.

Государство не может приставить к каждому человеку охрану — эту аксиому нам повторяют на каждом шагу. Только личная ответственность общества способна если не предотвратить, то хотя бы минимизировать последствия любого потрясения или конфликта. И уж точно — заниматься восстановлением самочувствия после потрясения. Это именно что работа общества. Вот известный пример в Италии, где полицейские отказались разгонять митинг и сняли шлемы: мгновенное, спонтанное решение индивидуальной совести помогает снять напряженность в обществе — результат, которого не могло бы достигнуть никакое, даже самое совершенное государство. Именно личная совесть заставляет бить тревогу по поводу ничейной сумки в переходе или в метро, поднимать шум при виде «бесхозных предметов» — москвичам знакома эта фобия. Индивидуальная совесть в итоге оказывается более эффективным средством борьбы с террором, чем любые спецслужбы. А индивидуальная скорбь является более эффективным механизмом сплочения общества — в отличие от коллективной, директивной и формализованной скорби.

Парадокс, но для борьбы с терроризмом нужно развивать свободы, а не закрывать. Опыт современной коммуникации является мощным ответом на терроризм. А спонтанная солидарность — ценнейший цемент, который сплачивает общество.

Отсутствие инстинктов индивидуализма в России каждый раз аукается именно в кризис. Вопреки экономической и социальной логике у нас закупорены любые общественные поры. Даже сами понятия «помощь» и «защита» в России принадлежат государству. Нужна децентрализация этих понятий, нужно высвободить лучшие человеческие инстинкты — сострадание, скорбь, солидарность, — вывести их из-под опеки государства. И тогда они сыграют роль позитивного объединения взамен негативного. Это породит чувство удовлетворенности и повысит самооценку, будет способствовать установлению в обществе здоровой психологической нормы.

Поэтому для борьбы с терроризмом принципиально важно, чтобы «люди сами вышли». А любая организация, руководство в таких случаях только усыпляет личную ответственность. Человек психологически считает себя «выполнившим скорбный долг» и забывает — до очередной трагедии.

Единственное, что может и должно делать государство в таких случаях, — поддерживать и оберегать человеческую спонтанность. В Берлине на месте теракта спустя три месяца сохраняется импровизированная площадка памяти, куда люди ежедневно приносят цветы, и ставят свечи, и пишут мелом на стене «Зачем?!». «Работа скорби» осуществляется буквально у тебя на глазах. У нас все спонтанные площадки памяти спустя какое-то время принято «убирать» — конечно же, чтобы «не тревожить граждан». Но в данном случае это означает буквально «не тревожить совесть». Не совсем корректно приводить тут в пример народный мемориал на месте убийства Бориса Немцова и регулярные попытки его зачистить — но, в сущности, механизм тот же.

С чего начать?.. Да вот хотя бы с этого — не трогать, не убирать спонтанные народные мемориалы, как возле метро в Петербурге. Просто поддерживать этот хрупкий дух сострадания, хотя бы не мешать тому, что придумано людьми, а не государством.

Эти цветы и свечи являются более эффективным напоминанием об угрозе терроризма, чем неработающие металлоискатели и казенные предупреждения.