Страна забвения

Те, кто имел дело со Второй Мировой войной не на уроках истории, а в собственной жизни, сохранили о ней очень разные впечатления. Для лондонцев это был в первую очередь «блиц», массированные авианалеты, 70-ю годовщину которых они сейчас отмечают. В чем-то сходным был опыт москвичей — с той разницей, что враг подошел почти к воротам города. Для китайцев самым ярким и кровавым воспоминанием осталась, скорее всего, харбинская резня, о которой в других странах не очень помнят. Американцев, если не считать Пирл-Харбора, война на собственной территории не затронула, реальные воспоминания о ней завещали потомкам лишь ветераны Мидуэя, Нормандии или Окинавы. Все это похоже на впечатления слепых о слоне в известной суфийской притче.

Есть, однако, полоса земли с переменчивыми границами, где все эти впечатления были невпример острее, и где резня продолжалась гораздо дольше, независимо от официальных дат войны: от Познани и до Смоленска, от Балтики до Одессы.

С 1933 примерно по 1950 год здесь погибло 14 миллионов человек.

Об этой территории и об эпохе беспрецедентной резни гарвардский историк Тимоти Снайдер только что опубликовал книгу под названием «Кровавые земли». Это, может быть, первая попытка взглянуть на результаты массовых преступлений двух бесчеловечных режимов в аспекте жертв, без риторических и бесполезных сравнений по принципу «кто хуже».

Многие из моего поколения, оказываясь на Западе, ощущали себя на первых порах носителями миссии — мы считали себя обязанными открыть глаза размягченному благополучием миру на беды нашей истории. Но на самом деле лишь считанные из нас могли сослаться на личный опыт, и даже те, кто сидел в лагерях уже в послесталинское время, застали только кильватерный след на красной поверхности. Основным источником нашей информации был «Архипелаг ГУЛАГ», дававший несколько субъективную картину, организованную художественным приемом. В конечном счете оказалось, что истинные очертания катастрофы проступают все-таки в трудах западных историков.

Споры о том, был ли украинский голодомор случаем геноцида, продолжаются уже годы, и ведутся в основном с политических и схоластических позиций. Бывший президент Ющенко недвусмысленно провозгласил, что таки да был, а нынешний Янукович откатывает это решение обратно. Нет сомнения в том, что коллективизация и раскулачивание были направлены против крестьянства в целом, и что очаги голода вспыхивали и в других местах. Но главной мишенью этих мер была, несомненно, область, где крестьянство было наиболее зажиточным и склонным к сопротивлению. О том, можно ли вести речь о геноциде в случае, если этническая направленность репрессий была не очень определенной, я еще скажу пару слов.

Энн Эпплбаум, рецензирующая книгу Снайдера в журнале NYRB, тоже не посторонняя в этой теме — ее перу принадлежит «История ГУЛАГа», единственная на сегодняшний день книга в этом роде. Она считает, что статистика погибших в советских концлагерях, приводимая Снайдером (миллион с 1933 по 1945), весьма консервативна. Что касается остальных, то вот некоторые составные части. Голодомор унес около 3 миллионов. Из 5,4 миллионов жертв холокоста здесь было убито 4 миллиона, в том числе 165 тысяч немецких евреев, не успевших бежать из Германии и вывезенных на «кровавые земли», где осуществлялось пресловутое окончательное решение вопроса. Если вспомнить об искаженной картине войны, то она является таковой и в сознании сегодняшних немцев, несмотря на денацификацию, с тех пор встроенную в их систему образования. В Германии все хорошо знают о лагерях смерти и о том, что там происходило. На самом же деле попавших в лагеря следует скорее отнести к категории тех, кому повезло, потому что это была работа и хотя бы краткосрочная перспектива выживания. Тех, кто был предназначен гибели, отправляли прямо в пункты расправы — это были часто места массовых расстрелов, но также газовые камеры, которые, по словам Снайдера, никакого отношения к лагерям не имели, и поэтому, например, название лагеря Бельзен сохранилось в памяти, хотя казни происходили в Бельзеце.

Неверную перспективу дают и облетевшие весь мир фотографии с изображениям изможденных полускелетов за колючей проволокой.

Это были как раз те, кто к моменту освобождения был доведен до такого состояния изнурительным трудом и голодным пайком, а у тех, кого отправляли прямиком умирать, шанса на освобождение никогда не было.

Большинство погибших на «кровавых землях» составляли не русские и не немцы — это были представители местного населения, украинцы, белорусы, поляки и прибалты, а также евреи, в том числе не местные, а привезенные сюда в качестве сырья для индустрии смерти. Но здесь же располагались и лагеря для советских военнопленных, где люди в первые годы войны содержались в чудовищных условиях, их фактически убивали в считанные недели непосильным трудом и голодом — система, которую Гитлер перенял у Сталина. Здесь за какие-нибудь три месяца были сведены в могилу три миллиона советских солдат, и осенью 1941 года ежедневная смертность среди них превышала общее число всех жертв, понесенных Великобританией и США на всем протяжении войны. Судьба немецких солдат в советском плену была немногим лучше, там погибло около полумиллиона, а остальные годами содержались в лагерях и использовались в качестве рабской силы.

Рассуждения о том, кто из двух организаторов этой мясорубки виновен в ней больше и на какой процент, граничат с кощунством, вернее переступают границу. Жестокое обращение нацистов с советскими военнопленными, несравнимое с тем, которому подвергались пленные из числа западных союзников, мотивировалось отношением гитлеровцев к славянским и другим восточным народам как к низшей расе, подлежащей истреблению с целью расширения Lebensraum для предстоящих немецких колонистов. Но женевские конвенции в отношении военнопленных одинаково игнорировались обеими сторонами, как немецкой, так и советской, военная стратегия Сталина в значительной мере сводилась к забрасыванию противника пушечным мясом, а судьба граждан, попавших в окружение и плен, совершенно не занимала Кремль. Катынская трагедия, расстрел 20 тысяч представителей польского офицерства, духовенства и интеллигенции, была делом рук советского режима, но условия для нее создал все тот же пакт Молотова-Риббентропа. Расправа над поляками на оккупированных Советским Союзом землях продолжалась и после войны.

Число жертв войны на советской территории впоследствии оценили в 20 миллионов, но эта цифра взята ниоткуда, поскольку реальной статистикой никто в СССР не занимался, она никого не интересовала и ценность ее была в основном пропагандистская, в этом море гибели советские идеологи с хорошо различимыми антисемитскими мотивами хотели утопить еврейский холокост. Но не подлежит сомнению, что в гибели значительной части этих людей обе стороны повинны в равной мере.

А если вернуться к проблеме геноцида, то, как отмечает Эплбаум, этот термин и само понятие преступления, выражающегося в массовом истреблении людей по групповому признаку, были введены в употребление польским юристом еврейского происхождения Рафаэлем Лемкиным, которые внес предложение о соответствующей конвенции в Лигу Наций еще в 1933 году под впечатлением армянской резни в Турции в годы Первой Мировой войны. Он же убедил суд в Нюрнберге употреблять этот термин в ходе процесса, хотя в приговоре он отсутствовал. Но под давлением советской стороны объем термина был намеренно сужен, так что он включал лишь национальные, этнические, расовые и религиозные признаки — таким образом под состав преступления не подпадали советские истребительные акции против таких групп, как дворяне, буржуазия или кулаки. Результатом этого циничного и чисто политического решения стали все последующие и до сих пор не затихающие споры о том, можно ли считать убийство одного миллиона людей менее предосудительным, чем другого.

Те, кто отстаивает подобный тезис, не заслуживают серьезной отповеди.

Нельзя сказать, чтобы миссия эмигрантов, о которой я упомянул выше, и многих других, кто взывал к реставрации замолчанной истории не покидая родных пределов, была бесполезной и наивной, несмотря на то, что большинство из нас в ту пору имело лишь частичное и туманное представление об истинных масштабах трагедии. Сегодня мы знаем гораздо больше о преступлениях обоих бесчеловечных режимов благодаря работам историков, которые этот призыв услышали. Но одновременно разворачивается другая трагедия, может быть и менее кровавая, но почти столь же непоправимая, потому что одна из сторон, повинных в пролитой крови, пытается перекроить нашу память и вычеркнуть из нее загубленное поколение, прививая будущим фантомный бред национального величия. Чем больше мы совершим духовных диверсий в этом жутком проекте патриотической мелиорации, тем вернее искупим лежащую на нас всех вину — вину забвения и умолчания.