«Никакой хронологии на самом деле нет»

К 80-летию Людмилы Улицкой

В декабре прошлого года у Людмилы Улицкой (признана «иностранным агентом») вышла книга «Мое настоящее имя. Истории с биографией» — сборник разнообразных эссе, коротких новелл и даже сказок. Сегодня, в день юбилея писательницы, предлагаем почитать материал Артема Роганова, в котором говорится о неочевидной цельности этой книги и делается попытка описать вклад Людмилы Евгеньевны в постсоветскую русскую литературу.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Людмила Улицкая. Мое настоящее имя. Истории с биографией. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2023. Содержание

Людмилу Улицкую стали называть современным классиком не вчера. Ровно десять лет назад она уже была писателем, чьи заслуги признавали почти все — к семидесятилетию появилась и поздравительная заметка Виктора Шендеровича с зубодробительным пассажем про «редчайший случай осмысленного осуществления жизни», и репортаж НТВ, где из-за лихого монтажа из уст самой Улицкой прозвучала лишь символично оборванная фраза: «То, что наше общество совершенно...». Сегодня Людмиле Евгеньевне восемьдесят, и она прочно занимает место одного из главных авторов последнего тридцатилетия. Но именно эта прочность делает характер ее творчества загадочным. Книги Улицкой не раз пробовали вписать в какой-то удобный контекст, поставить на полку того или иного направления. Однако штамп «женская проза» сейчас кажется странным и устаревшим, тем более что к этой категории в свое время относили таких разных писательниц, как Людмила Петрушевская и Татьяна Толстая. Флагманами постмодернизма у нас традиционно считают Пелевина и Сорокина, а претензии насчет жанровости чаще предъявляют Акунину с Ивановым. Когда пытаются как-то назвать или описать феномен Улицкой, то обычно говорят о ее политической позиции, а не о романах. Но можно ли считать политическими текстами «Сонечку» или «Лестницу Якова»? Не более, чем любые тексты о Советском Союзе, лишенные ретуши, — да, в них показаны и репрессии, и тяжелая жизнь тех лет. Но и то и другое можно найти в книгах многих других авторов, политически от Людмилы Улицкой довольно далеких.

В декабре у писательницы вышла новая книга «Мое настоящее имя. Истории с биографией» — сборник текстов, который, как намекает название, тяготеет к автобиографическому высказыванию. И казалось бы, именно такая книга может прояснить, каково же «настоящее имя» Людмилы Улицкой в литературе. По крайней мере, показать ее самовосприятие. К тому же в недавнем разговоре с Полиной Парс сама Улицкая сказала, что, работая над сборником, пыталась максимально отойти от какого бы то ни было влияния, чтобы говорить исключительно своим подлинным голосом, пусть даже в ущерб устоявшимся литературным правилам.

Однако книга выглядит игровой, разнородной по форме и содержанию. Начинается она записанным в столбик потоком сознания, порой переходящим в стихи, но вскоре рассказчица признается, что прием ей надоел, и текст постепенно становится чем-то средним между прозой и публицистикой. Последовательной автобиографии в привычном смысле в нем не найти. Об этом свидетельствуют и подглавы-рефрены, один из которых звучит буквально: «Никакой хронологии на самом деле нет». Наиболее личная, вступительная часть — рассуждения о самоощущении души и тела, о связи того и другого, о посмертии и ожидании смерти. Тему имени, кстати, стоит понимать не только в переносном смысле. «Людмила» с первых страниц заявлено как случайное, занесенное «шестнадцатилетним дядькой Витей», и в целом не секрет, что в жизни Улицкая предпочитает «Люсю». Впрочем, и это имя в книге тоже обозначено как не совсем подлинное.

вот я — какая из меня люся какая улицкая —
не знаю кто...
на ладони будет белый камень с настоящим
именем а паспортное будет
написано на сером камне на немецком кладбище
где мама с бабушкой
а пока пусть будет псевдоним какой угодно
и к этому ночная невнятная молитва
я не люся улицкая это какие-то чужие корябые
как стекляшки звуки
особенно не людмила
откуда взялась людмила я знаю — когда
я родилась мой шестнадцатилетний дядька витя
ухаживал за деревенской девочкой людмилой
и он принес в дом это случайное имя
и его на меня налепили

Обыгрываемая в сборнике легенда о том, что настоящее имя человеку открывается ангелом в потустороннем мире, заставляет вспомнить роман писательницы «Казус Кукоцкого». В нем герои, среди которых был даже Лев Толстой, тоже переосмысляли себя, блуждая по таинственному загробному измерению, о чем предвещал эпиграф из Симоны Вейль: «Истина лежит на стороне смерти».

Истории в книге быстро переходят от внутреннего к внешнему, например от размышлений о себе и своем теле к рассуждениям о значении одежды. Текст тоже меняется, делается все более сюжетным, и под конец первой части в нем появляются вполне классические рассказы, а сама Улицкая в них плавно уступает место другим героям. Сперва это истории забытых женщин, потом умерших друзей, родственников или знакомых: от деда, вступившего в ополчение во время Великой Отечественной войны, до коллег по театру — Сергея Бархина и Ирины Уваровой-Даниэль. На этом одноименная книге часть заканчивается, а за ней идут два других мини-цикла. Один — короткие сказки об ангелах, второй — почти что хармсовские анекдоты. Но находится все это под одной обложкой неслучайно.

Ангелы возвращают к теме посмертия и поиска настоящего «я», которое легко потерять, если, допустим, однажды слишком разволноваться перед приездом начальства, как это случилось со специалистом по коровам Нефедовым. Финальные тексты посвящены болезням, смертям, рождениям, семьям, близнецам и концам света. На каждую тему — по семь историй. Они показывают парадоксальность жизни, ее непредсказуемую, но четкую логику. Сардонические «и все», «так оно и было» в конце тут органично рифмуются с «аминь» из поэтичного начала книги. В «Моем настоящем имени» повествование движется от частного и многословного в сторону общего, лаконичного и притчеобразного. И завершается оно неявной стилистической закольцовкой — истории о конце света абстрактны и похожи на стихотворения в прозе так же, как начальные главы похожи на эссе, написанные верлибром. Кроме того, конец света — такая же встреча с ангелом, дарующим подлинное «я», только уже не отдельному человеку, а всему миру. И в целом книга представляет собой не автобиографию, но собирание посредством слова мира вокруг себя, собственной жизни, которая в своей сложности принципиально нелинейна и поэтому поддается разве что тематическому и жанровому структурированию, а не прямому хронологическому описанию. Сюда входят и услышанные от кого-то мимолетные байки, и глубоко личные переживания, и такие, казалось бы, мелочи, как вороны за окном.

Людмила Улицкая

Экстравертное внимание к деталям, к тому, что на первый взгляд расположено как будто вокруг или сбоку от магистральной линии, является важной чертой стиля Улицкой, которую на заре писательского пути не раз упрекали за обилие персонажей. В «Моем настоящем имени», номинально рассказывая прежде всего о себе, она с куда большим увлечением говорит о других. Вскользь упомянутый на первой странице дядька Витя, влюбившийся в свои шестнадцать в некую деревенскую девушку, остается более ярким образом, чем изложенная в том же абзаце концепция имен-псевдонимов. Экспериментальные мини-циклы трагикомичны и предлагают целую галерею сюжетов, в то время как традиционный автобиографический рассказ, например, о неслучившемся путешествии в Италию и о чтении Геродота кажется чем-то проходным. Улицкая в этом сборнике, вроде бы декларируя намерение дать что-то не слишком литературное и вымышленное, парадоксально показывает себя прежде всего романистом, любящим писать по-разному и везде стремящимся найти место игре воображения и иронии.

Ирония характерна и для творчества писательницы в целом, хотя иногда глубоко спрятана за общим серьезным содержанием: та же Сонечка с ее книжным эскапизмом трогательна именно потому, что местами по-донкихотски комична. В силу подобной многослойности персонажей каких только «измов» с приставками «нео-» и «пост-» прозе Улицкой не приписывали: реализм, сентиментализм, модернизм. Но есть ли вообще какой-то смысл говорить об «измах» сегодня, когда одновременно сосуществует огромное количество жанров и стилей? Людмила Улицкая открыла целый жанр современной русской литературы — большого семейного романа о прошлом и памяти. Именно у нее СССР впервые предстал как некое законченное прошлое, часть нашей коллективной памяти, в этом ключе рефрен сборника об отсутствии хронологии — а значит, и об относительности прошлого — звучит как жуткое и актуальное замечание. Без «Медеи и ее детей» и «Казуса Кукоцкого» мы вряд ли бы увидели «Каменный мост» Александра Терехова и «Авиатора» Евгения Водолазкина, «Женщин Лазаря» Марины Степновой и «Памяти памяти» Марии Степановой. Возможно, для некоторых жанров и направлений пока просто не придумано терминов.

Мотив памяти в «Моем настоящем имени» тоже присутствует. Память здесь представлена как что-то нелинейное и выходящее за пределы непосредственно прожитого. Так, одна из героинь в старости погружается в свой отдельный мир и видит предыдущих жильцов своего дома. Сознание человека у Улицкой зачастую обусловлено божественной природой, а отвечающий за память мозг — это мистический орган, где кроется дуализм духа и материи, о котором в книгах писательницы говорится не раз. Улицкая, некогда сотрудница Института генетики, считающая себя христианкой, часто обращается к теме примирения, казалось бы, враждебных друг другу концепций. «Даниэль Штайн. Переводчик», один из главных ее романов, во многом посвящен диалогу между авраамическими религиями, примирению иудаизма и христианства.

С точки зрения литературных канонов в прозе Улицкой тоже часто сочетаются разнородные, почти взаимоисключающие приемы и способы повествования: документальное и вымышленное, реалистичное и мистическое, сухие лаконичные описания и богатые образами эссеистичные рассуждения. Если бы по аналогии с французским «новым романом» существовало понятие постсоветского «нового романа», опирающегося на классический реализм, но понемногу включающего и элементы из более поздних направлений, то Людмилу Улицкую можно было бы назвать его основоположницей. В «Моем настоящем имени» этот постсоветский «новый роман» раздроблен на отдельные истории, разные по стилю и содержанию. Фактически читателю предлагается едва ли не полная панорама всех фирменных приемов и мотивов писательницы, среди которых есть и новые. А после пронзительного эпилога о переезде на новое место вовсе закрадывается мысль, что подобная раздробленность хронологии и многочисленность сюжетов символизируют трагичную и кровавую разделенность российского общества, которая сейчас особенно заметна. И кто знает, может быть, Людмила Улицкая еще опишет или придумает для этого общества своего святого примирителя, своего Даниэля Штайна. Ведь если хронологии на самом деле нет, то и творческий путь писателя может продолжаться хоть в восемьдесят лет, хоть в девяносто.