Много лет назад, когда я работал на радио, мы обсуждали на редакционной летучке повестку дня, и одной из предложенных тем был юбилей Ханны Арендт, ученицы Хайдеггера, автора трактата о тоталитаризме и гипотезы «банальности зла». Кто-то заметил, что вот, дескать, надо осветить — как-никак, а практически единственная женщина-философ, — и когда на моей физиономии невольно обозначилась гримаса недоумения, меня призвали к ответу. Имя Элизабет Энскомб ни на кого впечатления не произвело, а когда я, в поисках общей платформы, назвал Айрис Мердок, меня просто подняли на смех: ну да, известная писательница, но причем тут философия?
Между тем, Энскомб — философ с мировой репутацией, ученица и близкий друг Людвига Витгенштейна, много лет преподававшая философию в Оксфорде. Там же преподавала и Айрис Мердок — на днях, оказавшись в книжном магазине Barnes & Noble, я обнаружил в отделе философии два ее объемистых труда. К списку можно, не напрягая памяти, добавить Филиппу Фут из того же Оксфорда, а также ныне здравствующих американок Джудит Джарвис Томсон и Марту Нусбаум — повторяю, речь идет о звездах первой величины. Но спроси сегодня в России наугад вполне образованного человека, каких женщин-философов он помнит, и услышишь от силы имя все той же Арендт — или Юлию Кристеву добавит, кто уж очень образованный. Нередко при этом можно услышать короткую лекцию об ограниченных способностях женщин в этой области.
Дело в том, что философский компас России был изначально и нерушимо настроен на Германию и Францию, британская эмпирическая традиция оставила здесь слабый след, и под философией упорно понимается либо «система», полное и исчерпывающее объяснение вселенной без единого гвоздя, как у Гегеля, либо достаточно темный текст, состоящий исключительно из метафор, как у недавних французов. Между тем вот уже сотню лет параллельно действует совершенно иной способ философствования, так называемый аналитический, восходящий к Готлобу Фреге, Бертрану Расселу и тому же Витгенштейну и доминирующий в Великобритании и США, хотя и приобретающий все большую популярность на европейском континенте. Его приверженцы не выстраивают никаких универсальных систем, а занимаются решением конкретных вопросов, многие из которых были заданы еще на заре философской мысли.
Возникает вопрос, какая из этих школ, аналитическая или континентальная, имеет больше права на вековое философское наследие, чьи корни уходят глубже в прошлое? С одной стороны, он как бы решен изначально: аналитики, по крайней мере на первых порах, просто не обращали на это наследие внимания и начинали свою работу с «нулевого цикла», а Витгенштейн, как известно, вообще мало кого из классиков читал. С другой, аналитики состоят в явном родстве с эмпириками, Локком, Беркли и Юмом и все чаще воскрешают или оспаривают аргументы великих предшественников, в том числе Канта и светил средневековой схоластики. Именно внутри аналитической традиции воскрес интерес к самой фундаментальной области философии — метафизике, «науке» о существовании и несуществовании, тогда как в континентальной традиции он практически угас.
Ребекка Ньюбергер-Голдстин в своей новой книге («Платон в Гуглплексе: почему философия никуда не девается») прямо этот вопрос не задает, но по мере ее чтения ответ напрашивается, и он явно в пользу аналитиков. Вот об этой весьма необычной книге я и хочу рассказать, но вначале — несколько слов о ее авторе. Ньюбергер-Голдстин — по образованию философ и преподаватель философии, она училась у Томаса Нагеля, одного из современных светил в этой области, и опубликовала книги о Курте Гёделе и Спинозе, но широкую известность ей принесла ее деятельность в области художественной литературы. Параллель с Айрис Мердок была бы тут неверной: для Мердок беллетристика была как бы отдельной сферой, так что читатели, как показывает приведенный мной пример, могли и не подозревать о ее философской ипостаси.
За свое творчество она удостоена многих наград и почестей, включая престижную премию Мак-Артуров.
Что касается «Платона в Гуглплексе» (так называется штаб-квартира компании Google в Калифорнии), то книгу трудно отнести к установившемуся жанру: это историко-философский трактат, перемежаемый диалогами по модели платоновских, в которых неизменно принимает участие сам Платон. Замысел заключается в том, что Платон попал в XXI век и отправился в рекламное книжное турне со своим бестселлером «Государство», начав с посещения Гуглплекса, где он узнает о краудсорсинге и обзаводится собственной Chrome Book, а также поселяет в головы собеседников сомнение в том, что правильно прожитую жизнь можно выстроить на основе господствующего общественного мнения. В дальнейших сценах он вступает в споры с теоретиками детского воспитания, нейробиологами и т. д., порой подрывая изначально твердые убеждения своих оппонентов, но иногда и себе на пользу.
Почему именно Платон? Одного из доводов в его пользу сама автор не скрывает: Платон не считал женщин менее способными к философии, чем мужчины, в его Академии не было сегрегации по полу, что резко контрастировало с общим положением женщин в классической Греции. Но главный довод, конечно, не этот. В свое время английский философ Альфред Норт Уайтхед охарактеризовал всю историю западной философии как «примечания к Платону». С одной стороны это как бы абсолютная дань уважения, с другой — постоянный камень преткновения для представителей естественных наук. Хотя в истории науки случаются резкие ухабы, в целом ее комплекс знаний кумулятивен, то есть новые добавляются к старым, вытесняя устаревшие. Никому не приходит в голову сегодня начинать изучение биологии с ее пионера Аристотеля, тогда как в курсе философии Платон обязателен. Если со времен Платона в философии не случилось ничего существенного кроме подстрочных примечаний, какой вообще от нее прок? Многие видные современные ученые, в том числе физики Леонард Саскинд и Стивен Хокинг, считают, что время философии бесповоротно миновало.
Книга Ньюбергер-Голдстин представляет собой развернутое возражение Саскинду и Хокингу — в частности, она замечает, что сами ученые, отвергая магистральную философию, тут же принимаются выстраивать свою, доморощенную, порой игнорируя элементарные и давно согласованные правила. Собственно говоря, они даже не могут определить характер научного метода и область его применения без того, чтобы сослаться на какого-нибудь философа, то ли Карла Поппера, то ли Томаса Куна (оба, замечу, аналитики, ссылка на Хайдеггера была бы комичной). Именно в порядке полемики с учеными-противниками Ньюбергер-Голдстин вбрасывает Платона в самые актуальные дискуссии современности, стараясь продемонстрировать релевантность философского подхода и при этом как можно меньше добавляя к его известным нам высказываниям: так например, спор о детском воспитании опирается на «Государство», где этой проблеме уделено немало внимания.
Платон в качестве инструмента такой отповеди может показаться странным из-за сложившегося в нашем сознании штампованного образа этого философа: мы склонны думать о нем именно как о создателе всеобъемлющей философской системы, в которой наша земная жизнь есть лишь бледное отражение идеальных форм в идеальном пространстве; это высмеивал Рассел, а Поппер с полной серьезностью обличал платоновское идеальное государство как прототип тоталитарного. Но на самом деле Ньюбергер-Голдстин возражает и им, и Уайтхеду.
Учение об идеальных формах изложено в «Государстве», но в «Пармениде» Платон подвергает собственную доктрину резкой критике, ответа на которую не находит. А что касается самого идеального государства, то автор довольно ясно дает понять, что это просто мысленный эксперимент, утопическое построение. Платона на самом деле трудно поймать на слове, и он сам достаточно внятно объясняет, почему.
Исторические эссе, которыми Ньюбергер-Голдстин перемежает свои диалоги, в чем-то напоминают античную моральную археологию британского философа Бернарда Уильямса: она пытается восстановить оценку Платоном собственной деятельности, опираясь в значительной мере на его так называемое «Седьмое письмо» (Диону), которое многие исследователи считают подлинным. Рассуждая о собственном учении, философ, по существу, резко понижает в ранге все, что им написано, утверждая, что истина передается лишь личным общением, в данном случае от ученика к учителю: «Знакомство [с этим учением] должно быть скорее плодом длительного обучения самому предмету и тесного контакта, когда внезапно, как вспышка от зароненной искры, оно возгорается в душе и тотчас обретает независимое состояние» (известный в России перевод не вполне совпадает с этой версией).
Иными словами, диалогическая форма произведений Платона — не просто художественный прием, а единственно возможный, по его мысли, способ обретения истины, и с этой точки зрения было бы неверным считать одного из персонажей (в данном случае Сократа) исключительным носителем авторской точки зрения. Философия — по необходимости коллективное творчество, одинокие гении в ней редкость (в качестве примера сама Ньюбергер-Голдстин называет Ницше), и именно этот принцип является основополагающим для аналитической философии. Все предшественники Платона, так называемые «досократики», имеют куда больше общего с Гегелем, чем, скажем, с Витгенштейном или даже Юмом: они пытаются вывести факт существования вселенной из произвольно выбранного универсального принципа. В их случае это, конечно, порок первопроходцев, но он проливает известный свет на сегодняшнюю ситуацию. Аналитическая философия — коллективный продукт, итог взаимных споров и поправок, непрерывного развития, и в этом смысле верно понятый Платон — явный ее предшественник, тогда как континентальная — всегда экзегеза, толкование загадочных коанов мастера, в основе своей непреложных.
Таким образом книга Ньюбергер-Голдстин — возражение не только Саскинду и Хокингу, но и Уайтхеду, ушедшему совершенно в другую сторону, чем его первоначальный соавтор Рассел. Философия не складывается из результатов, поскольку главных ее проблем мы никогда не решим, так что ни о каких примечаниях речи быть не может: в этом смысле высказывание Уайтхеда очень напоминает слова известного физика лорда Кельвина о том, что все главные открытия в науке давно сделаны. Напомню, что они прозвучали в канун открытия теории относительности. Суть философии — не в открытиях, а в методе, у нее гораздо больше общего в этом плане с наукой, чем подозревают некоторые физики. Только она работает на территориях, на которые науке, скорее всего, никогда не проникнуть, без возражений уступая этой последней все, на что та вправе претендовать.