Допустимая степень прогиба

Прежде, чем вы приметесь это читать, я предлагаю ознакомиться с коротким предуведомлением. Нижеследующее не адресовано аудитории, полагающей, что нынешнее правительство России действует в ее реальных интересах, как сиюминутных, так и долгосрочных, и что ее бывший, предстоящий, а в своих мечтах почти наверняка пожизненный президент занимает свой пост исключительно или хотя бы отчасти ради блага ее населения. Если вы принадлежите именно к этой аудитории, у нас вероятны серьезные расхождения во взглядах, и лишний раз обосновывать свою позицию у меня здесь нет ни времени, ни места. В связи с чем возражения по этому пункту я считаю себя вправе оставлять без внимания.

Лично я рассматриваю исходные условия как экстремальные, и речь пойдет о возможности морального поведения в таких условиях.

Президент России, то есть понятно о ком идет речь, независимо от того, занимает ли он в данный момент этот конкретный пост, в канун последней избирательной кампании озаботился своими шансами чуть больше, чем в минувшие разы, и заручился поддержкой ряда видных деятелей искусства, науки и других культурных сфер. Тут можно вспомнить анекдот о волке, который ходит по лесу и уведомляет зверей, кого из них он съест на завтрак, на обед и на ужин, и в данном случае многие охотно соглашались, обещая явиться с собственным лавровым листом и укропом, а если и был усомнившийся зайчик, которого пришлось вычеркнуть, нам о нем не рассказали. Кое-кому из вошедших в меню предложили заявить о своей поддержке президента в специальных клипах, в том числе Чулпан Хаматовой, всенародно любимой актрисе театра и кино и учредительнице известного детского благотворительного фонда «Подари жизнь».

Первой и самой массовой реакцией на ее выступление в кругах, к которым я и сам себя приблизительно отношу, было недоверие смешанное с ужасом: Хаматовой наверняка выкручивали руки и грозили отобрать у фонда финансирование — вполне реальная угроза в условиях, где главным спонсором является сам гарантированный кандидат, а почти вся остальная благотворительность в стране этим кандидатом конфискована или монополизирована.

В связи с чем многие с тех пор пытались выяснить у самой Хаматовой обстоятельства предполагаемой сделки — последней попробовала Ксения Собчак, за что удостоилась большей хулы, чем если бы сама снялась в пропутинском ролике. Кое-кто, видимо, понимает журналистику как искусство задавать знаменитостям деликатные и лестные вопросы, и в этой области у российских журналистов действительно соперников мало. Результат всех этих расследований достаточно однозначен: Хаматова настаивала на том, что ее участие в предвыборной кампании понятно кого было совершенно добровольным, и что рук ей никто не выкручивал. Более того, в интервью корреспонденту BBC Марку Григоряну она привела, как ей казалось, оправдание своей позиции: «Я к политике не имею отношения. Я ее не понимаю, я в ней не могу разобраться». К этой интересной реплике я еще вернусь.

Допустим, что мы, то есть те, кому хотелось бы думать о Хаматовой хорошо, все же правы, и руки ей действительно выкручивали. Оставляя в стороне поведение журналистов, у которых есть свои профессиональные обязательства, какого же тогда ответа мы от нее ожидали? Ведь если бы она призналась, что действительно выкручивали, она бы свела на нет весь свой поступок и приняла бы позор без оплаты?

Что же тогда произошло на самом деле — она таки приняла позор за подразумеваемую плату? Я пока что стараюсь истолковать действия Чулпан Хаматовой в максимально выгодных для нее терминах, и схема получается следующая. Владимир Путин, контролирующий потоки благотворительного финансирования, вполне способен сократить или отрезать ту их часть, которая поступает фонду детской онкологии «Подари жизнь». Понимая это, Хаматова решила пожертвовать собственной репутацией ради спасения детей. На первый взгляд поступок выглядит совершенно беззаветным, позвольте снять мысленную шляпу. Увы, только на первый.

В теоретической этике, как в экономике, существует способ построения моделей с упрощенными условиями, поскольку все реальные факторы учесть невозможно, и мы выделяем главные. Обычно в этике эти модели имеют форму задач, описывающих экстремальные ситуации — наиболее интересные с точки зрения решения, хотя в жизни мы бы в таких оказаться не хотели.

И я уже отметил, что ситуация Хаматовой представляется мне экстремальной, хотя наверное не настолько, как в нижеследующей модели.

Предположим, что группу людей с вами в том числе захватили в плен некие фашисты, и всем угрожает расстрел, но вам предлагают поблажку: если вы согласитесь принять участие в расстреле и собственноручно нажать спусковой крючок, вам гарантируют помилование. Совершенно очевидно, что убийство невинных людей ради спасения собственной шкуры иначе как подлостью назвать трудно.

Но тогда внесем в условия задачи некоторое изменение: вам предлагают пристрелить собственноручно только одного-двух, а все остальные будут в этом случае безусловно отпущены, в противном же случае погибнут все. В такой ситуации возможны два решения. Согласно так называемой деонтологической этике, построенной вокруг чувства долга (например, категорический императив Канта), безнравственным действиям не может быть никаких оправданий, и поэтому соглашаться на условия нельзя. Утилитаристская теория, восходящая к Джеремии Бентаму и Джону Стюарту Миллю, считает целью морали умножение общей суммы счастья, и поэтому теоретически ваше участие в расстреле допустимо, поскольку все же часть обреченных уцелеет, хотя современные утилитаристы, скорее всего, возразят.

Я вовсе не утверждаю, что ситуация, в которой оказалась Чулпан Хаматова, идентична описанной, но параллели есть. Я не знаю, какому количеству детей помогает ее фонд, но предположим, что их тысяча или даже десять тысяч, хотя вряд ли. Кто-то из них благодаря этой помощи выживает, остальным их печальная судьба будет по возможности скрашена. Но мне хочется в этой связи вспомнить других детей, 186 человек — столько их было убито при штурме захваченной террористами школы в Беслане. Совершенно очевидно, что на «освободителей» заложников оказывалось сильнейшее давление из Кремля, где приоритетом были не человеческие жизни, а скорейшее разрешение кризиса, и у меня нет сомнения, на ком лежит главная ответственность. Возникает вопрос: уравновешиваются ли эти смерти благодеяниями фонда «Подари жизнь», с какой стороны сумма общего счастья больше?

Но это, увы, лишь мелкий пример, как ни цинично это звучит. На самом деле благотворительность Хаматовой — крошечный островок среди огромного моря горя и нужды, в который превратилось российское здравоохранение, чье публичное лицо сегодня — злобный паяц, шарлатан и вор Онищенко. Не проходит фактически ни дня без того, чтобы человек, имеющий дело с рунетом, не столкнулся там с отчаянными просьбами о материальной поддержке тяжело больных и умирающих детей — их беда в том, что не все умирают от онкологических диагнозов, но даже и среди тех, у кого диагноз «правильный», лишь немногие могут всерьез рассчитывать на помощь хаматовского фонда. Между тем, сегодня Россия не входит в число беднейших стран мира и вполне могла бы позволить себе здравоохранение получше, если бы львиная часть ее бюджета не разворовывалась. Надо ли уточнять, кто сидит на вершине этой пирамиды коррупции? Простите, я забыл — госпожа Хаматова не интересуется политикой. Она, видимо, полагает, что клип с ней снимали для какого-нибудь детского утренника.

Метафорически о злом человеке говорят, что он и у ребенка конфету отнимет. А что если он при этом отломит от нее четверть и отдаст другому ребенку? Увы, зло с добром не складывается, такая алгебра не работает.

Возникает вопрос: а могла ли Чулпан Хаматова реально что-либо предпринять, не отрезая потока благотворительности, но и не выступая при этом в двусмысленной позиции? Конечно же могла и давно — для этого ей было достаточно уйти из театра и кино и целиком посвятить себя благотворительности, тогда ее капитал в смысле нужного президенту пиара был бы куда скромнее.

Вместо этого она только что приняла из рук марионетки с айпэдом титул «народной артистки России».

Никто не может гарантировать, что это была плата за прогиб, тут вероятна стандартная логическая ошибка. Тонкость, однако, в том, что этика запрещает даже видимость личной выгоды. И если вспомнить Канта, он категорически не относил поступки, подразумевающие личную выгоду, к числу моральных.

В свое время выдающийся российский филолог Владимир Пропп выделил структурные элементы волшебной сказки, кочующие из одной эпохи в другую и от народа к народу, которые в нужном месте можно пристегнуть к произвольному сюжету. Один из таких элементов — фея или колдунья, снимающая или наоборот, налагающая заклятие на младенца в колыбели с тем, чтобы по достижении им зрелого возраста потребовать дорогой, даже непосильной платы. В случае Чулпан Хаматовой такой платой оказалось не отсутствие интереса к политике, как она, видимо, полагает, а совесть — ей самой судить, насколько это дорого и непосильно.