Паразит, барашек, собака

Путеводитель по новому номеру журнала «Носорог»

Вышел пятый номер журнала «Носорог», посвященный животным, — точнее, их образам в воображении и языке человека. По просьбе «Горького» редакция «Носорога» подготовила краткий путеводитель по новому номеру.

Джон Берджер. Зачем смотреть на животных?
Перевод Александра Писарева

Английский писатель Джон Берджер, прославившийся после выхода на BBC четырехсерийного фильма «Искусство видеть», известен русскому читателю в основном как критик-марксист. Его главное художественное произведение — роман «G», за который он получил Букеровскую премию — вышел на русском в прошлом году, но остался почти незамеченным. «Носорог» снова обращается к Берджеру-теоретику; в его рассуждениях о возникновении и развитии зоопарков в европейском обществе легко угадывается автор «Искусства видеть». Эссе «Зачем смотреть на животных?» рисует масштабную картину шествия животных через человеческую историю: от посланников богов и товарищей одинокого человеческого рода до равнодушных существ в клетках зоопарков. Лейтмотив эссе — возможность встречи взглядов животного и человека, благодаря которой последний способен осознать себя. Между ними не было взаимопонимания, они оставались друг для друга тайной и источником удивления. Их жизни шли параллельно, образуя асимметричный союз. Берджер прослеживает траекторию их движения на протяжении всей истории, вплоть до радикального расхождения, причем основное внимание уделяется животному, а происходящее с человеком остается за кадром. Поэтому, возможно, в конечном счете это эссе о человеке, остающемся на берегу. (Александр Писарев)

Екатерина Соколова. Палево твоего солнышка

Екатерина Соколова родилась в Сыктывкаре, давно живет в Москве, выпустила три книги, получила премию «Дебют», а в этом году номинирована на премию Андрея Белого. За почти десятилетие активного существования в поэзии Соколова прошла необычный путь. Типичный для поколения взгляд в детство ее ранних стихов превратился в другой взгляд назад, в родной Сыктывкар — к другому языку. Но вместо того, чтобы стать представителем Коми в русской поэзии, что было бы довольно предсказуемым жестом, Соколова совершенствовала само умение говорить за других. Пронзительная лирическая речь в ее новых стихах не цепляется за субъекта, ветер несет ее по большой стране, прибивая к тому или иному созданию, человеку, животному, месту. Они будто бы одушевляются на одну секунду, на длину одного стихотворения — получают возможность обратиться, высказаться, — чтобы затем ветер этой речи понес их реплику к следующему нуждающемуся.

Николай Байтов. Три рассказа

Рассказы Николая Байтова, живущего в Москве поэта, прозаика, перформансиста, автора пятнадцати книг, внешне выглядят вполне традиционно, они написаны ясным, простым языком, описывают некоторые ситуации. Однако в глубине их всегда находится сомнение в надежности видимого мира, в способности любого языка передать опыт. Его тексты пронизывают тайные траектории мысли-судьбы — логики, недоступной простому описанию, но высчитываемой определенными научно-поэтическими средствами. Узлами, завязывающими эти парадоксы, могут оказаться самые разные вещи. Здесь это животные: котенок, попугаи и — в главном из трех рассказов — ряд существ, появлявшихся в месте под названием «Лисий брод». В этом удивительном тексте отсутствующие места животных становятся своего рода флажками, маркерами, очерчивающими сложную пространственно-временную фигуру, — как называет это Байтов, «событийную геометрию».

Джон Эшбери. Из книги «Апрельские галеоны»
Перевод Александра Уланова под редакцией Ивана Соколова

Джон Эшбери — живой классик американской поэзии, едва ли не самый титулованный современный поэт. В России он известен лишь по немногочисленным публикациям (в 1994 году вышла книга стихов в переводах поэта Аркадия Драгомощенко, затем — несколько подборок в журналах и антологиях), так что появление девяти стихотворений из книги «Апрельские галеоны» (1987) в переводах Александра Уланова — пусть и небольшое, но событие. Восходящую к Уитмену американскую традицию свободного стиха Эшбери скрещивает с европейской интеллектуальностью, семантическими сдвигами Рембо и французских сюрреалистов. Сложность этих текстов связана и с обостренным вниманием поэта к неклассическому искусству, музыке и особенно живописи: поэт утверждал даже, что стремится «пользоваться словами так, как художник-абстракционист пользуется красками». Эшбери работает словно бы на пределе возможностей модернистского письма (этим он близок уже упоминавшемуся Драгомощенко), показывая, однако, не исчерпанность или «усталость», а богатство смыслов и возможности дальнейшего движения. Путеводной нитью по синтаксическим спиралям и прихотливым образным сплетениям Эшбери может служить особенно важная для поэта чувственность и возникающая за счет этого открытость, доверие к читателю и чтению.

Франц Кафка. Разыскания одной собаки
Перевод Анны Глазовой под редакцией Ивана Болдырева

Возможно, одна из важнейших публикаций этого номера. Рассказчиком выступает животное, которое, как пишет автор нового перевода Анна Глазова, у Кафки оказывается скорее человеком, нежели животным, «но и тем более обнажаются та смертная сущность и экзистенциальная неопределенность, которую люди разделяют с животными». Подробно об этом рассказе Глазова размышляет в эссе «Куда зовет искусство?», опубликованном на сайте post (non) fiction.

Ника Скандиака. Без названия

«Природа — лучший формализм» — с этой цитаты из опубликованной в «Носороге» поэмы можно начать разговор о Нике Скандиаке. Она один из немногих работающих сейчас авторов, у которых радикальное новаторство формы выглядит не упражнением, но глубокой необходимостью. О Скандиаке не так много известно: родилась в Москве, живет в Америке, в 2007 году вышла единственная пока что книга. Ее стихи — своего рода коллажные симфонии из фрагментов, оборванных речей, с ритмом, сбивающим себя даже на пространстве одной строчки, но связанных странной логикой созвучия. Эта сеть вяжется предельным доверием к поэтической речи, к логике звука как дрожания смысла. В стихах Скандиаки есть важное противоречие. С одной стороны, эти речи всегда крайне личные, интимные обращения. С другой — язык ее поэзии не вполне уже человеческий. Ласточки, волки, совы так же сопричастны ему, как упоминаемые в стихах Беккет и Гронас, библейские Давид и Иосиф. Отсюда и осколочность этих текстов: прямота уничтожила бы многоголосие.

Андрей Левкин. Гентский барашек как дорога Варшава — Вильнюс

Как и рассказы Николая Байтова, тексты Андрея Левкина уходят от конвенциональной повествовательности, но другим путем. Для Левкина важен жанровый эксперимент, у него нет историй с персонажами, но есть внимание к детали и к тому, как работает само мышление. Это позволяет увидеть не только окружающую нас неприрученную повседневность, но и то, каким образом мы о ней (и не только) думаем. «Гентский барашек…» — что-то вроде путевого очерка, в котором перемещения повествователя по Европе уподобляются прихотливым движениям его несколько эксцентричной мысли. Сегменты человеческого мозга, отвечающие за различные сферы (счет, остроумие, любовь и т.п.), он отождествляет с периодами жизни, а их в свою очередь — с животными в клетках зоопарка. Сквозь эти накладывающиеся друг на друга шифровальные трафареты человек «читает» самого себя, как вглядываются в звездное небо, чтобы отыскать знакомые созвездия. Вглядываться и «вчитываться» в свои недопроявленные свойства человеку нужно, чтобы не оказаться под их властью и чтобы животные могли выйти из клеток на свободу.

Мильтос Сахтурис. Плакал черный петух
Перевод Вигена Аракеляна

Мильтоса Сахтуриса (1919—2005) относят к числу важнейших авторов новогреческой поэзии (отечественному читателю известной преимущественно благодаря книжной серии «Греческая библиотека» издательства «ОГИ», выпустившего в 2003 году единственный на сегодняшний день сборник поэта на русском языке). В этой подборке представлены стихи разных периодов — от сборника «Спектры, или Радость на другой дороге» (1958) до книги «Часы повернули вспять» (1998). Как и в случае Эшбери, определяющим для Сахтуриса было влияние сюрреализма. Однако своим стоическим аскетизмом, приглушенной, «сдавленной» образностью его стихи напоминают не столько о раскрепощенном бессознательном сюрреалистов, сколько о том, насколько чувствителен язык поэзии к изменившейся после двух мировых войн картине мира и представлении о месте человека в таком мире. Едва ли не каждое стихотворение Сахтуриса содержит скрытое или явное напоминание о катастрофе и опыте боли, пусть и сублимированной в парадоксальных фигурах и картинах: плачущий черный петух, выпотрошенный автомобиль, взвывающий лист, упавший с дерева, или мертвые люди, «пьющие ледяное свое молоко» (трудно не вспомнить «черное молоко рассвета» из «Фуги смерти» Целана). Эти образы нередко нагружены мифологической символикой, но при этом, в отличие от других модернистов (и тем более постмодернистов), Сахтурис не эксплуатирует мифологические схемы или сюжеты, а находит способ «рассказывать миф изнутри».

Иван Овчинников. Перестал и смеется
Предисловие Игоря Гулина

Поэт Иван Овчинников умер в феврале этого года. Он был заметной фигурой в родном Новосибирске, однако оставался почти неизвестен за его пределами. Невидимость Овчинникова по-своему объяснима. Новизна его поэзии, не менее удивительная, чем у других ключевых авторов поколения 60-х — Айги, Некрасова, Еремина, — лукаво прикрыта традиционалистской маской, игривым народничеством, юродской простотой. За этим фасадом таится работа по переплавке поэтического языка. Новизна эта не вполне авангардистской природы, вместо слома знакомых форм, жара костра, здесь — легкое тепло, внимание к простому, знакомому. Вот стихотворение, в котором можно увидеть овчинниковский манифест: «Кто любит свет. / Кто, неужели тьму? / Темнеет?.. — Нет, еще светло… / Тьму любят, если уж ко сну. / А свет… Ну, свет и свет. / Но свет в огромном мире тьмы. / А вдруг, наоборот — / что беспределен свет. / А тьма, лишь — вот».

Мишель Серр. Паразит
Перевод Анны Лобановой

Француза Мишеля Серра, представителя философии науки, сильно повлиявшего, например, на Бруно Латура, сложно назвать академическим философом. Его тексты поэтичны и труднопереводимы, для них очень важны метафоры — в частности, метафоры животных в «Паразите». «Носорог» опубликовал первую главу этой работы. В ней предпринимается попытка понять логику обмена, действующую между объектом и субъектом, между двумя субъектами, между акторами гетерогенных сетей — в языке, в экономике, в политике, в обществе. Везде и повсюду это простое отношение — произведение и подражание, разрыв в коммуникации, прерванный ужин, несостоявшееся событие. Сперва кажется, что рассуждения Серра не имеют никакого отношения к методологии науки: слишком много примеров, слишком много инструментов и извлеченных из разных эпох и контекстов метафор, но все они в итоге иллюстрируют одну простую мысль, одну простую схему — функционирование любой системы сопряжено с существованием паразита, третьего участника, который нарушает связи и вместе с тем создает новые, меняет конфигурацию самой системы и создает новый порядок. Серр вольно обращается с текстом, меняет тему, едва подобравшись к заключению, использует новый пример, прием, игру слов, иносказание, ибо о паразите можно говорить только иносказательно. (Анна Лобанова)

Павел Пепперштейн. Странствие по таборам и монастырям

Продолжение нового романа Павла Пепперштейна, первые главы которого опубликованы в предыдущем «Носороге». «Странствие…» пока существует только в формате журнальной публикации и будет печататься в следующих номерах. Последний на данный момент роман Пепперштейна — второй том «Мифогенной любви каст» (2002), сделавший Пепперштейна-художника одним из важнейших писателей девяностых, после чего он опубликовал несколько сборников рассказов и повесть «Пражская ночь». Так что его новый роман в каком-то смысле событие. «Странствие…» — это и детектив, и роман скитаний (главные герои перемещаются из одного «закрытого» пространства в другое; местом основной сюжетной линии первых глав служит стилизованная под тридцатые годы съемочная площадка — особый закрытый мир, имевший «прототипом» реальную киноплощадку, где снимался нашумевший, но так пока и не вышедший на экраны фильм), и даже в каком-то смысле роман воспитания. Дальше — больше, в опубликованных на сегодняшний день одиннадцати главах пока что даже не выведены все персонажи и сюжетные линии.