Дополнительные материалы

50 лет живу, а не знала, что кухарки (или служанки) появились ,оказывается,совсем недавно! Так,Иван Сергеевич почистил...

Провела эксперимент. Составила краткий список публичных персон и литературных критиков, чью целевую аудиторию в позапрошлом веке называли разночинцами, в прошлом— прослойкой или трудовой советской интеллигенцией, а в нынешнем не зовут пока никак, но, если сильно прищуриться, то ее можно представить как средний класс.

Лилия Гущина

Лилия Гущина – Кэрри Брэдшоу "московского Манхэттена". Только в отличие от героини "Секса в большом городе", Лилия – не выдуманный, а настоящий журналист. Автор книг "Когда любовник моложе...", "Мужчина и методы его дрессировки", соавтор (вместе с Ириной Хакамадой) бестселлера "Sex в большой политике", поэтесса, эссеист, эксперт программы "Я сама", создатель двух документальных фильмов, Лилия с подросткового возраста много и плодотворно думала о любви и сексе. Накопленными мыслями, наблюдениями, опытом готова поделиться с посетителями www.gzt.ru

Кликнула в «Яндексе» имена из списка в комплекте с Оксаной Робски. Мое предположение, что каждый из этих людей непременно высказал свое «фи» в ее адрес, оказалось верным.

Высказывания расположились в температурном диапазоне от «внаглую зарабатывает деньги» до «заказ на убийство профессии». Результат эксперимента меня, как цеховика, порадовал.

Последние полтора столетия у каждой социальной группы россиян были свои культовые авторы и свои персоны нон-грата, выполняющие функцию паролей. Первых следовало боготворить, вторых— презирать: «о, Хэм!»— «фу, Фадеев!», «о, Чернышевский!»— «фу, Чарская».

Хоровое «фу, Робски» публичных лиц, сориентированных на нынешних разночинцев, означает, что до сих пор литература является в российском обществе моментальным тестом на группу крови, на «свой— чужой».

Читаешь Робски? Ты— недоучка, «страдающий комплексами и изживающий недостаток своего образования и избыток своих комплексов через чтение псевдоинтеллектуальной словесности, потому что, когда читаешь Робски, ты как будто принадлежишь к миру успешных людей, хотя сам не успешен, к миру умных людей, хотя сам не очень умен».

Но как гражданина, результаты эксперимента меня опечалили. И вот почему. Однажды Юрий Карякин рассказал мне забавный эпизод (суть передам точно, детали— как запомнила).

Дело было в начале семидесятых. Он и Олег Ефремов выпивали на кухне у Солженицына, Александр Исаевич был на тот момент уже совестью земли русской, и к нему, как когда-то в Кремль к Ленину, шли за правдой и советом ходоки.

Александр Солженицын в Переделкино

Источник: История Рязанского края

Беседовать с ними он уходил на улицу, а возвращаясь, заглядывал на кухню, где гости, пряча при его приближении бутылку под стол, тем не менее целеустремленно достигали кондиции. Укоризненно качал головой и удалялся с очередным посетителем на свежий воздух.

Карякин с Ефремовым чувствовали себя нашкодившими школьниками. Олег Николаевич потихоньку начал заводиться, и наконец не выдержал. Когда хозяин снова возник живым укором в дверях, он внимательно осмотрел его и произнес со своей неподражаемой ефремовской интонацией: «Та-алстой, твою мать, в Ясной Поляне!»

Лет двадцать назад подать этот случай как байку, как анекдот не получилось бы. Русский писатель занят тем, чем и должен быть занят: обличает сильных мира сего и опекает тех, кого они унизили и оскорбили. Что ж тут смешного?

Теперь, когда русский писатель списком уволен с каторжной должности мессии и не должен затыкать своим телом все правовые дыры общества, такие истории не воспринимаются как святотатство и вызывают то, что и должны вызывать: улыбку.

Но оказывается, что уволен-то он уволен, но по-прежнему к нему предъявляется ряд требований, с творчеством никак не связанных, но без исполнения которых за настоящего писателя его никто держать не станет.

Настоящий писатель не водится на Рублевке. Настоящий писатель в упор не замечает тех, кто там водится, а если вдруг замечает, то только для того, чтобы испытать к ним общенародное чувство неприязни в форме отрицательных художественных образов.

Настоящий писатель голоден, но не оттого, что сидит на кремлевской диете, а оттого, что сидит на бобах. Настоящий писатель не сочиняет кассовых произведений, у него аллергия на запах денег, он брезгует дешевой, хорошо оплачиваемой популярностью.

И пусть Михаил Эпштейн из своего штата Джорджия сколько угодно называет несправедливой ситуацию, при которой «официальный литературный олимп подвергает дискриминации любого российского автора, чьи книги расходятся тиражом более ста тысяч», нам тут видней, что справедливо, а что нет.

Я не знаю, удалось бы сегодня пробиться в классики и дождаться доброго слова от толстожурнальных критиков певцам дворянских гнезд и лишних людей, с их родовыми усадьбами, поместьями, деревнями, полотняными заводами и любимыми крепостными нянями, заложенными в ломбард после ночного карточного проигрыша.

Да и не только им: всю более или менее сносную отечественную литературу создали люди, чью потребительскую корзину наполняли кухарки и домработницы.

Но это к слову. И я вовсе не о том, что замечательную беллетристку Оксану Робски незаслуженно обижают за классовую принадлежность. Мне совершенно неважно, хорош или дурен данный автор. Я лишь обращаю внимание на безошибочную (на мой взгляд) примету: если в обществе вопрос о литературных пристрастиях является вопросом тестовым, в таком обществе пока еще сбалансированы разве что собачьи корма.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции GZT.RU