I. Слава Богу. Это был он. Искандер Раульевич Индюков. Великий русский историк. Немного осунувшийся (мне бы так!). И постаревший (здесь у меня всё получается). Но — принципиально тот, каким я видел его во плоти предыдущий Божий раз, сразу после Нового года, в дополновоенной Москве 2022 года. Мы засели тогда в японском баре у Курского вокзала. И говорили, говорили, говорили, словно напоследок и напоказ. Никто не интересовался нашей беседой, по счастью.

Продолжение романа Станислава Белковского «Синопсис».

I. Несмотря на COVID-19 и как бы сквозь него, мы продолжали сотрудничать с Искандером Раульевичем Индюковым. Он дал мне направление и смысл, (почти) утраченные ранее. И ничего, что он называл меня на «ты», а я его — на «Вы», хоть на пятнадцать лет (был) старше. Так положено. В начале двадцатых годов я принужденно признал, что жизнь зашла в полный тупик, а прошлое — неудача, тройная сплошная, как перегретый одеколон. И если в такие дни приходит надежда, ты должен быть с ней на «Вы».

I. В детстве я хотел стать историком. Может быть, даже — искусствоведом. Нет, все-таки историком. Искусствоведом — это было бы совсем женственно. А я не такой. Мне казалось, по крайней мере. Хотя искусствовед может поехать куда-то в Италию. На год, а то и полтора. Например. В монастырь Эремо делле Карчере близ Ассизи. И там писать диссертацию о мозаиках кватроченто. Алессо Бальдовинетти.

I. Деревня наша небольшая, но прямо у моря. Пляжей нет. Только каменистые склоны, (с)нисходящие к губе залива. На их поверхности — рискованные тропки шириной 1.25 погонного метра. Если кто сильно нетрезв, или просто оступился по жизни, да еще в (не)естественной темноте, — может сорваться вниз и больно удариться о многогранные камни, устилающие воображаемый вход в нелюдимые воды. Главные люди деревни — это коты. Среди них выделяются пассионарные лидеры. Тесей и Персей.

Начало — оно вот прямо здесь . I. Во втором десятилетии XXI века у меня были (большие) проблемы с алкоголем. АлкоГолем — какое подходящее название для магазина элитного бухла! В идеале, такой магазин должен находиться в подвале ортодоксальной синагоги. А заведовать им — рабби Лёв, даже если он совершенно не еврей. — Проблема с алкоголем, старик, — говорил мне тогда великий журналист Михаил Леонтьев, — это когда десять вечера, магазины закрылись, а у тебя в холодильнике — ни хрена.

Эпштейн и Франкенштейн. Приемли равнодушно… А. С. Пушкин Эпштейн и вампиры. Как убить мать. Часть I . А. Шейлок Холмский кормил молодых котов Чайльда и Гарольда. Чалика и Гарика. Рыжего и серого. Им года по полтора — два, не больше. У станции метро Regents Park. Лучшим сухим кормом Grandorf. Когда ему позвонила престарелая графиня Европа де Аженор. Кажется, из Парижа. Когда звонят по мобильной связи — не сразу ведь ясно, откуда.

I. Только что отмечали 30 лет со дня смерти И. А. Бродского. А еще почти недавно — в 2016-м — праздновали только 20 лет. За год с лишним до того, прежнего юбилея, в конце 2014-го, когда Мировая война уже началась, но мы еще не понимали, к чему и насколько оно все, ко мне обратилась тепло знакомая литературоведка. — Послушай, Белковский. Не сделать ли нам фильм к 20-летию? Ты же хотел как раз какое-то кино. Да вот и оно. Придумаешь сюжет? — Эээ… Фильм-то — документальный? — Гибридный.

I. Однажды, когда я еще выпивал виски и прочую однородную гадость, ко мне в кафе «Академия», что на углу Малой и Большой Бронных, подсел округлый человек неопределенного возраста. Лицо его было похоже на эскиз дома «Апельсин», так и не построенного вдовой — то есть, тогда еще женой — мэра Москвы. Е. Н. Батуриной. Кажется, где-то в районе Парка культуры. Никогда не знал, надо ли этот «Парк культуры» при случае заключать в кавычки, не знаю этого и сейчас.

I. Иван Чуньевич Меметьев решил все же отметить Новый год дома. В солидной квартире площадью 62 кв. м. на Воробьёвых горах. Можно было, конечно, отпраздновать в ресторане «Аквамарин», что в Лужниковском бассейне. 1 500 руб. за ночь без выпивки. Но. 1. Бухло, того гляди, — это новые 1 500. Если по-нормальному выпить, а просто смотреть, как нажираются другие. 2. Отдельного столика на одного никто не даст.

I. Когда-то, ещё до ковида, Иван Чуньевич Меметьев дружил с бомжом Макарычем. Они порой выпивали водку на лавочках и вообще ценили друг друга. Во время карантина Макарыч умер. От него осталось два движимых имущества. 1. Книга писателя Белковского «Покаяние». 2. Костюм Бэтмена — в нём бомж расхаживал по воспалённой Москве. Где и откуда взял Макарыч этот старосложный костюм — неизвестно. Важно понять другое. Бомж свои движимые имущества — завещал. Книгу — подруге по прозвищу «Грета».

I. Была одна продюсерка, с которой я приятельствовал. Прошли долгие годы, прежде чем я вовсе разочаровался в слове «дружил». Там, на России, его надо запретить законодательно, как они любят. Вместе со словами «никогда» и «всегда». Зачем допускать слова, которые заведомо вводят в заблУждение, с ударением на второй слог?! Она как раз называла меня «человек-гипертекст» за умение сбиваться с мысли. И даже когда человек исчезает, гипертекст его — остаётся. В том преимущество.

I. Уехав из России, я утратил мои записи к спектаклю «Бесы» Михаила Мокеева. Той постановке, где я, если помните — в первый и последний раз — играл на сцене профессионального театра. Автора, то есть рассказчика, как бы самого Ф. М. Достоевского. Спектакль начинался моим (достоевским) письмом В. В. Набокову. Сочинённом и направленном в ответ на набоковские лекции о Достоевском, т.е. обо мне. «Дорогой Владимир Владимирович!».

I. В дальнем детстве я вычитал в Советском энциклопедическом словаре. Что эта самая, которую все знают, поэма Шоты Руставели называлась «Витязь в барсовой шкуре». А не «Витязь в тигровой шкуре», как многие думают. И я ходил потом в школу и всем говорил: слышали, мол, про витязя в барсовой шкуре. Специально, чтобы переспросили: в какой-какой? И я так, горделиво: в барсовой. А вы, жалкие неучи, до сих пор считали, что в простой тигровой.

I. За шестнадцать дней до большой войны я зашел в кафе «Академия», что на Москве, угол Малой и Большой Бронных. — Вам салат «Цезарь» с курицей, как обычно? — спросил меня официант Александр Львович. Почему он был с отчеством, я уж и не упомню. Странный, кстати, вопрос. Я ведь никогда не заказывал «Цезарь». Не то чтобы не любил. Нет, так сказать нельзя. Просто — не заказывал. Наверное — от бессознательно нараставшего отвращения к имперской парадигме. Почему нет салата «Брут», в самом деле?