Дополнительные материалы

Как-то раз я рассмешила Алексея Юрьевича Германа, признавшись, что так и не смогла заставить себя дочитать до конца «Муму». Признание было вынужденным: в середине интервью обнаружилось, что я не видела «Хрусталев, машину!»!— картину, которую сам режиссер считает своим «ай да Пушкин, ай да сукин сын!».

Проступок был серьезный, заслуживающий резкого обрыва разговора и отношений. Тут-то я, спасая и то и другое, призналась, что не посмотрела фильм по той же причине, по какой не прочла тургеневскую повесть— одинаково не выношу, и когда топят беспомощных собак, и когда насилуют черенками лопат беспомощных интеллигентов— хоть в книгах, хоть на экране, хоть в жизни.

Лилия Гущина

Лилия Гущина – Кэрри Брэдшоу "московского Манхэттена". Только в отличие от героини "Секса в большом городе", Лилия – не выдуманный, а настоящий журналист. Автор книг "Когда любовник моложе...", "Мужчина и методы его дрессировки", соавтор (вместе с Ириной Хакамадой) бестселлера "Sex в большой политике", поэтесса, эссеист, эксперт программы "Я сама", создатель двух документальных фильмов, Лилия с подросткового возраста много и плодотворно думала о любви и сексе. Накопленными мыслями, наблюдениями, опытом готова поделиться с посетителями www.gzt.ru

Про «Муму» и Алексея Германа я вспомнила сегодня, когда проходила мимо контролера на станции метро «Преображенская площадь» и опять не решилась спросить, куда девалась ворона Каркуша, она же Клара, она же Гоша.

Из-за нее на этой станции улыбающиеся пассажиры попадались чаще, чем на других станциях московской подземки. Точнее, на других станциях я вообще не встречала многолюдных улыбок (интуристы, сбитые в тесную стайку под плафонами на «Маяковской», или на другой, роскошной как гробница фараона, станции, не в счет). При виде же вороны рты растягивались сами собой.

Иногда она восседала на турникете, внимательно наблюдая за продвижением толпы, и по тому, как важно Клара покаркивала на пассажиров, было понятно, что это не залетная птица, а полноправный член трудового коллектива станции, может быть, даже его неформальный лидер. Иногда убирала территорию, куда-то унося в клюве брошенные проездные карточки или засовывая их в щель под крышкой. Иногда качалась, замерев и распластав крылья, в гамаке из воздушных потоков, которые возникают, когда на платформу с двух сторон одновременно влетают электрички... Стучала в окошко кассы, если в 5.31 его еще не открыли, была равнодушна к басенному сыру, но ананасы могла съесть в любом предложенном количестве.

Говорят, вороны живут триста лет. Кларе, по-моему, было никак не меньше двухсот. Во-первых, обожая позировать перед телефонами и цифровыми фотоаппаратами, она ненавидела «мыльницы», чьи вспышки, видимо, напоминали ей о старинных мушкетах, и при попытках запечатлеть себя на такую «мыльницу» не замирала римским профилем к объективу, а спасалась бегством. Во-вторых, любила степенно, как положено взрослой даме, прогуливаться взад-вперед по платформе, погрузившись в раздумья и не обращая ни на кого внимания.

Правда, порой она устраивала сцены в хичкоковской стилистике, застыв на рельсах спиной к приближающейся электричке, античным профилем к замершей от напряжения публике. Виртуозно взлетала в сантиметре от тормозящего состава, исчезала в туннеле, а потом тут же возвращалась – насладиться произведенным эффектом и аплодисментами. Или скатывалась, как скатываются дети на попе с горки, на хвосте с крыши последнего вагона. Или бесшумно подлетала к какому-нибудь чересчур задумчивому пассажиру, неожиданно каркала во все воронье горло над ухом, после чего усаживалась хохотать на станционное зеркало. С такими нервами, реакцией и веселым нравом ворона должна была прожить положенные триста лет, то есть еще как минимум век.

Но однажды Клара продемонстрировала свою активную гражданскую позицию, нагадив на какого-то важного чиновника, пошедшего в народ то ли по предвыборной нужде, то ли еще зачем-то. По возвращении из народа чиновник велел ворону «разъяснить». То есть ликвидировать. Когда мне про это рассказали, она была еще цела и невредима и, не ведая своей судьбы, плескалась в ведре с чистой водой, налитой уборщицей специально для нее. С тех пор я ее больше не видела.

Спрашивать не хочу, потому что пока не спросила, пока не дочитала, пока не посмотрела, есть надежда, что барский приказ не был выполнен, собаку не утопили, интеллигента не изнасиловали, а ворону кто-то удочерил, или она, несмотря на бальзаковский возраст, вышла замуж или с ней произошел еще какой-нибудь голливудский хеппи-энд.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции GZT.RU