Кудрет-сахат, неумолимый ход судьбы

Истории, рассказанные литературным музеем Боснии и Герцеговины

Балканские писатели редко могли позволить себе относиться к творчеству как к средству побега от реальности — трагические события в регионе беспощадно вламывались и в жизни, и в тексты Петара Кочича, Меши Селимовича, Иво Андрича и других классиков XX века. Прикоснуться к их историям можно в литературном музее в Сараево, после посещения которого Ваня Жигал написал для «Горького» следующее эссе.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Если Боснии и Герцеговине в XX веке везло на писателей, то сами они едва ли могли назвать себя удачливыми — шум истории был слишком силен, чтобы здешний писатель мог оставаться просто писателем, а не свидетелем, участником или жертвой. Чтобы убедиться в этом, достаточно ознакомиться с экспозицией литературного музея Боснии и Герцеговины в Сараево. Она больше напоминает братскую могилу писателей — или кенотаф, если угодно. Имена, даты, рукописи, первые издания и фотографии складываются не в пантеон, а в список уцелевших и неуцелевших из мест, где талант редко совпадал с возможностью прожить долгую жизнь.

Художественная литература в Боснии и Герцеговине зачастую оказывалась не убежищем от истории, а одной из форм ее переживания — часто последней. Именно поэтому сквозь скупые биографии и немногочисленные экспонаты здесь проступает не столько литературный процесс, сколько все то, что пришлось пережить обитателям этой части Балкан в первой половине XX века.

Среди экспонатов — письменный стол, стул, чернильница и промокашка Петара Кочича, прозаика-сатирика и политика, активного и неоднократно преследовавшегося критика Австро-Венгерской империи и защитника боснийского крестьянства. Габсбургское правление он высмеивал, в частности, в своем самом известном произведении — пьесе «Барсук в суде», где крестьянин подает в суд на барсука за съеденный урожай. Барсук в этой истории символизирует мелкого чиновника, а сама ситуация — абсурдность правосудия. Перед началом Первой мировой здоровье Кочича пошатнулось. В январе 1914 года его поместили в психиатрическую больницу в Белграде, где он и умер 27 августа 1916 года — в хаосе войны и австро-венгерской оккупации города. Оккупация Боснии и Герцеговины в 1878 году словно настигла его спустя почти сорок лет — уже в виде оккупации Сербии. Возможно, поэтому слухи о самоубийстве Кочича выглядят не менее правдоподобными, чем официальная версия его смерти. Похороны Кочича на Новом белградском кладбище прошли тайно — австро-венгерская администрация запретила любые собрания.

Более выпуклой выглядит история Исака Самоковлии. Оригиналы его рукописей — драмы «Блондинка-еврейка» и «Ханка» — лежат рядом с другими документами и бумагами. Среди них: прошение Самоковлии, ученика IV класса, к австро-венгерским властям с просьбой освободить его от уплаты школьного взноса, поскольку родители были бедны; зачетная книжка студента медицинского факультета Венского университета; визитная карточка доктора Самоковлии, старшего советника по здравоохранению (Сараево, ул. Капетановича, 113); паспорт гражданина Социалистической Югославии, выданный в ноябре 1951 года; а также разорванная на четыре части и склеенная открытка, адресованная в феврале 1942 года Хамиду Диздару, где он описывает свою жизнь как мобилизованного в армию врача. На оборотной стороне штамп: «Усташская цензура». Исак Самоковлия — боснийский еврей-сефард, однокашник Иво Андрича по сараевской гимназии, врач и писатель — чудом пережил Вторую мировую войну. В годы войны Сараево входило в состав НГХ, лидер которого — Анте Павелич — стремился к этнической и идеологической «чистоте» в хорватском государстве, преследуя сербов, коммунистов, евреев, цыган и других неугодных. Уволенный из больницы, Самоковлия был вынужден носить звезду Давида. От смерти его спасла эпидемия тифа: для усташей он оказался полезнее как живой врач, чем как мертвый.

Самоковлия выжил. Калми Барух — нет. Его стенд соседствует со стендом Самоковлии. Еще один боснийский еврей-сефард — лингвист, переводчик, один из первых югославских иберистов и левый интеллектуал, — он умер от истощения в 1945 году в нацистском концентрационном лагере Берген-Бельзен через два дня после его освобождения.

Дальше — рукописи Бранко Чопича. Бумаги человека, которому удалось пережить войну, но не мирное время. Уроженец западной Боснии, Чопич был участником партизанского движения, автором книг для детей и взрослых, среди которых и сегодня большой популярностью пользуется поэма о храбром еже, защищающем свой скромный, но любимый дом. Чопич с юмором и горечью писал о войне, детстве и судьбе «маленького человека». После Второй мировой в социалистической Югославии официально говорили о семи вражеских наступлениях против партизан — это был канонический, почти сакральный нарратив. Один из романов Чопича, «Восьмое наступление», рассказывает о разочаровании, о том, как военные идеалы не выдерживают столкновения с «мирным временем», и о том, что победа не гарантирует свободы и справедливости. Печальный и уставший от жизни и идеологического давления, Чопич покончил с собой в марте 1984 года в Белграде.

Следом за Чопичем — рукописи и бумаги Зии Диздаревича, его друга и современника. Выходец из бедной семьи боснийских мусульман, он в своих текстах описывал суровую реальность Боснии и Герцеговины, полную отсталости и социальной несправедливости. Диздаревич писал и публиковался, несмотря на туберкулез легких, постоянную нехватку средств и преследование со стороны властей — он был активистом запрещенного в королевской Югославии Союза коммунистической молодежи. В первый год Второй мировой войны Диздаревич находился на нелегальном положении в Фойнице и Сараево и занимался антифашистской деятельностью. Весной 1942 года, за день до того, как уйти к партизанам, он был схвачен в Сараево и отправлен в печально известный концентрационный лагерь усташей Ясеновац, где затем казнен. Его останки так и не были найдены. Диздаревичу было всего 26 лет.

Если Диздаревича убили усташи, то Хасана Кикича — четники. Позиционировавшие себя как монархисты и защитники сербского населения, они участвовали в преследовании и убийствах коммунистов, мусульман, хорватов и других неугодных групп. Родившийся в обедневшей бейской мусульманской семье на северо-востоке Боснии, Хасан был одним из семи детей. Окончив педагогическое училище, он учительствовал в разных местах, включая Рогатицу, где встретил свою жену — Анку Йованович, родом из уважаемой зажиточной сербской семьи. В маленьком и консервативном городе брак мусульманина с православной женщиной вызвал почти всеобщее осуждение. Чтобы спасти семью и избежать возможного насилия, Кикич был вынужден просить о переводе в Хорватию. Принадлежа к левым интеллектуальным кругам, Кикич поддерживал деятельность Коммунистической партии Югославии. Его тексты и рассказы публиковались во многих журналах, а сам он был редактором социально ориентированного журнала «Указатель». Отсталость и бедность Боснии и Герцеговины больно задевали Кикича. Его самая известная книга — сборник рассказов «Провинция на заднем плане» (1935) — посвящена памяти его сверстников, которые «с большим трудом и усилием вырывают у жизни самое необходимое». В ней он описывает время своего детства и 1904–1906 годы, жизнь и смерть людей под австро-венгерским правлением; то, как проходили осени и весны, как в них пели и плакали, голодали, ненавидели и любили; как взрослели и познавали жизнь, как шли дожди и тянулись туманы. Босния и Герцеговина его детства оставалась почти такой же и в пору королевской Югославии, и потому Кикич мечтал и боролся за то, чтобы сделать свою провинцию счастливой и процветающей. Вступив в феврале 1942 года в ряды партизан, Кикич погиб три месяца спустя, попав в засаду четников. Предание рассказывает, что они узнали в нем известного мусульманина-коммуниста, поэтому его смерть была особенно жестокой. Из семи братьев Хасана Кикича четверо, включая его самого, погибли, сражаясь в рядах партизан.

Особняком от всех этих писателей держатся Меша Селимович и Иво Андрич — им в музее отведены отдельные комнаты. Если судьбы Кочича, Самоковлии, Баруха, Чопича, Диздаревича и Кикича тесно переплетаются с насилием истории, то жизнь Селимовича и Андрича, хотя тоже были им отмечены, развивались по иному пути. По крайней мере, им удалось пережить историю, не превратившись полностью в ее жертву.

Серб родом из мусульманской семьи — если верить словам самого Меши Селимовича, хотя история его идентичности гораздо сложнее, — он пережил войну, но она навсегда осталась внутри его прозы. В конце 1944 года его старшего брата Шефкию, партизана и офицера командования Тузлинского военного округа, расстреляли. На расклеенных по городу афишах писали, что Шефкия Селимович приговорен к смерти за то, что взял со склада Главного управления народного имущества кровать, шкаф, стул и несколько мелочей, а суровый приговор объяснялся тем, что он был из известной партизанской семьи. Шефкия ожидал возвращения своей жены, чудом выжившей в концентрационном лагере, и не имел злого умысла при взятии вещей. Усташи забрали из их квартиры всю мебель.

Спустя несколько дней после расстрела брата к Меше пришел шофер ОЗНА — Отдела по защите народа, партизанской милиции, — который привез Шефкию на казнь и передал ему послание от брата: «Передай Меше, что я невиновен». Меша вспоминал: «Я знал, что он невиновен, и судьи не утверждали обратного. Шофер не имел права сказать мне, где он похоронен, и до сих пор я не знаю, где его могила. Этот невероятный, слепой, безумный поступок стал переломным моментом в жизни всех членов моей семьи: мы все почувствовали, что произошли вещи, которых никогда не могли ожидать. И речь была не о смерти кого-то из нас — к этому мы были готовы, нас семеро участвовало в революции, — а о такой ужасной несправедливости, без причины и без смысла».

Гибель брата стала внутренней осью романа «Дервиш и смерть», написанного Мешой Селимовичем много лет спустя; его оригинальная рукопись ныне хранится в музее. Этот текст — попытка автора вести разговор с самой историей. Роман рассказывает об Ахмеде Нурудине — бывшем солдате османской армии, сорокалетнем наставнике мевлевитской текие в Сараево, — который отказался от мирской жизни и стремится воссоединиться с Аллахом. Однако смерть брата после несправедливого суда вовлекает его в человеческий мир со всеми его страстями, политическими интригами и социальными противоречиями. В итоге все заканчивается смертью — само заглавие романа не оставляет места для интриги. Селимович через роман пытался понять и «поговорить» с прошлым, которое несправедливо и безжалостно. История не отвечает на вопросы, не оправдывается, она просто оставляет последствия.

Неудивительно, что в последнюю ночь своей жизни Ахмед Нурудин слышит, как «в тишине комнаты, где-то из стены, из потолка, из невидимого пространства, бьет кудрет-сахат, неумолимый ход судьбы». Эта мистическая сцена перекликается с народным верованием боснийских мусульман: существуют таинственные часы, никто их никогда не видел, но иногда их бой слышен в комнате. Это и есть кудрет-сахат, который предсказывает какое-либо событие, будь то хорошее или плохое. Эти часы олицетворяют безостановочный ход истории.

Тема взаимодействия человека и истории, трагической неизбежности судьбы, становится особенно актуальной и у Иво Андрича, на век которого выпало много событий. Он относительно благополучно пережил Первую мировую войну: как австро-венгерский подданный, большую ее часть он провел под арестом — за принадлежность к национально-революционной организации «Млада Босна», самым известным участником которой был Гаврило Принцип. Межвоенное время Андрич провел на дипломатической службе королевской Югославии. Вершиной его дипломатической карьеры стало назначение в апреле 1939 года югославским послом в нацистской Германии. Там ему довелось встретиться с Гитлером — эту встречу Андрич запомнил по рукопожатию: рука Гитлера «была холодной и немного влажной». В апреле 1941 года, после объявления Германией войны Югославии, Андрич вместе с сотрудниками посольства был выслан в Белград. Всю войну он провел там — во внутренней эмиграции, отказавшись от любого сотрудничества с марионеточным правительством, установленным немцами. Андрич начал как писатель еще до Первой мировой войны, но именно Вторая мировая дала ему возможность завершить два его самых известных романа — «Мост на Дрине» и «Травницкую хронику». Оригинал рукописи «Моста на Дрине» хранится в литературном музее в Сараево и, пожалуй, является его самым ценным экспонатом. Романы Андрича — об истории и том, как она обходится с людьми. Свою Нобелевскую премию по литературе он получил «за силу эпического дарования, позволившую во всей полноте раскрыть человеческие судьбы и проблемы, связанные с историей его страны». Однако балканская окраска этих историй не должна заслонять универсальность взгляда Андрича на мир и на саму историю.

В своей стокгольмской речи «О рассказе и повествовании», прочитанной в декабре 1961 года, Андрич рассуждал о фигуре рассказчика и о том, зачем люди вообще рассказывают истории. В рассказчике Андрич видел фигуру, которая помогает человеку понять себя и мир, говорит за тех, кто не сумел или не смог быть услышан, и освещает те темные пути, по которым людей часто отправляет жизнь.

Эта роль рассказчика для него была неотделима от понимания истории. Проводя черту между прошлым и настоящим, Андрич по обе стороны от нее видел одни и те же фундаментальные проблемы человеческого существования. В любой эпохе человек оказывается выброшенным в мир без собственного выбора, вынужденным жить, плыть, выдерживать давление обстоятельств и поступков — своих и чужих, — и одновременно пытаться осмыслить все происходящее. Андрич не противопоставлял историю жизни, а видел в истории ее продолжение. Истории Андрича не спасают от времени, но позволяют выдержать его давление, сохраняя человеческое достоинство там, где история слишком часто обращается с людьми как с материалом. Возможно, именно поэтому рукопись «Моста на Дрине», лежащая в сараевском музее, воспринимается не как экспонат, а как свидетель — о прошлом, которое не уходит, и о рассказе, без которого это прошлое невозможно вынести.