Оригинал материала
Путь к непостижимому ведет через преисподнюю
О книге Яна Блонского «Поэзия как спасение»
Ян Блонский (1931—2009) — один из виднейших польских литературных критиков и историков литературы XX века, автор множества исследований, посвященных среди прочего Чеславу Милошу, Марселю Прусту и Сэмюэлю Беккету. До сих пор работы Блонского оставались практически неизвестными русскоязычному читателю, но не так давно Издательство Ивана Лимбаха выпустило сборник его избранных статей, в которых рассматривается творчество ключевых польских авторов (не только поэтов) второй половины XX века. По просьбе «Горького» об этой книге рассказывает Игорь Перников.
Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.
Ян Блонский. Поэзия как спасение. Очерки о польской поэзии второй половины XX века. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2022. Содержание
«Исходная потребность Блонского — встреча. Первейшая из всех потребностей, поскольку реальность встречи определяет его литературно-критический подход, обусловливает стремление задавать вопросы (в том числе самому себе), анализировать, продумывать, концептуализировать, описывать в категориях».
Не менее интересно, к чему подобная встреча может привести. Когда критик (как и читатель) встречает «своего» автора и вступает с ним в разговор «по душам», это позволяет реализовать ключевую, если верить французскому философу Алену Бадью, для мысли XX века страсть — страсть к реальному. В самом деле, модернистские понятия «реальность», «действительность» и «подлинное существование» довольно часто встречаются на страницах «Поэзии как спасения». При этом важно, что они используются в контексте переоценки тех ценностей, на которых зиждилась прежде европейская цивилизация, в связи с катастрофическими событиями XX века — двумя мировыми войнами, холокостом, ГУЛАГом и т. д.
Сразу отметим, что катастрофические мотивы в том или ином виде встречаются практически у всех авторов, о которых пишет Блонский. Как известно, среди прочего ключевыми для европейской послевоенной литературы стали проблемы существования в мире без бога, метафизического основания и, соответственно, искупления, ибо ничто не способно оправдать и возместить бесчисленные жертвы и разрушение привычного жизненного уклада. Человек еще жив, но его прошлое мертво, а будущее не обещает ничего, кроме абсолютной темноты Вселенной, безразличной к человеческим страданиям. Что же в подобном контексте можно сказать о пресловутой «реальности»?
Пожалуй, наиболее наглядно Блонский отвечает на этот вопрос, разбирая творчество Витольда Гомбровича, жизненный опыт которого, по словам критика, иначе чем опытом бездны не назовешь. В частности, Блонский ссылается на роман «Порнография», где Гомбрович описывает посещение воскресной мессы в компании своего alter ego Фридерика: наблюдая в деревенском храме за учтиво-непоколебимым безверием своего спутника, он размышляет о том, что
«Храм перестал быть храмом. Ворвалось пространство, но пространство космическое, черное, и происходило все это уже не на земле, точнее, земля превратилась в планету, подвешенную во Вселенной, и ощущался космос, и происходило это в некой точке космоса. Настолько далекой, что свет свечей и даже свет дня, проникающий сквозь витражи, стал черным как ночь. И мы были уже не в храме, не в этой деревне, не на земле, а где-то в космосе — да, такова реальность, такова правда: где-то в космосе, — подвешенные с нашими свечами, нашим великолепием, и там, где-то в бесконечности, мы выделывали эти странные штуки с самими собой и друг с другом, похожие на обезьяну, кривляющуюся в пустоте. Это было какое-то особое возбуждение, где-то там, в галактике, провокация человека в потемках, странные телодвижения в бездне, кривлянье в астрономической беспредельности. И это погружение в пространство сопровождалось страшным сгущением конкретности, мы были в космосе, но были там как нечто ужасающе данное, отчетливое до мельчайших деталей».
По словам Блонского, именно так выглядит мир, лишенный метафизического основания: космос, распадающийся на тьму, которая утекает в пустоту. Мир более не дан, а задан, он утратил «уютность», которая позволяла человеку расположиться в бытии, и теперь все вещи и сами люди выглядят как минимум двусмысленно. Теперь человеку предстоит самостоятельно выводить мир из тьмы, обуздывать его. Именно так наделяется смыслом понятие реальности, с помощью которого в мире ничем не подкрепленных видимостей можно по крайней мере поставить сущее под вопрос и проверить его на прочность:
«На смену паскалевскому ужасу — разве опыт Гомбровича не напоминает потрясения „бесконечной необъятностью пространства“? — приходят поступки в кантовском смысле. Все, чем мы, люди, располагаем, — данные собственного ума, облеченные в формы и категории нашего сознания. Однако эти формы и категории то и дело норовят нас запутать и сбить с толку, стремятся усмирить и поработить себе все молодое, многообещающее, все буйство непредсказуемых порывов и устремлений. Поэтому человеку ничего не остается, как жить в мире, образ которого он создает, „продираясь“ к реальности ценой непрерывной критики схем, понятий, моделей, которыми эту реальность, за неимением лучшего, пытается описать».
Блонский считает ключевые произведения Гомбровича — романы «Свадьба», «Порнография», «Космос» — повествованием о создании реальности, осознанно лишенной каких бы то ни было трансцендентных гарантий и опирающейся только на саму себя. В конечном итоге подобный подход как бы переворачивает традиционные отношения между богом и человеком, выражавшиеся в церковном ритуале: если раньше опыт бездны нередко предшествовал Божественному откровению, когда Творец (или Искупитель) приходит в устрашающем сиянии космической пустоты, то у Гомбровича все наоборот, — по его убеждению, церковь скорее скрывает и присваивает себе метафизическую тайну, нежели проявляет ее. Месса (ритуал) не спасает, но, напротив, таит в себе угрозу существованию. «Следовательно, путь к непостижимому ведет через преисподнюю (как еще описать такой опыт?); ад открывает метафизическое измерение бытия...» — подчеркивает Блонский.
С другой стороны, анализируя произведения польского прозаика и поэта Тадеуша Новака, критик указывает на иную стратегию, позволяющую искусству что-то сделать с иллюзорностью мира и конечностью человеческого существования. Суть этой стратегии — в памяти, мифе, символе и, опять же, ритуале. Вот одно из стихотворений Новака:
Заселяется постепенно
озеро моего тела.
Сыплется пепел сумерек.
Печенные в новолунье
овсяные колеса коржей
катятся через пасеки
июльского меда
на голод мой, восстающий
ящером из камышей.
Блонский пишет, что цель подобной поэзии — в стирании границы между субъектом и объектом, а ее первичный стимул — желание присвоить, поглотить, раствориться в предметах природы, но лишь в тех, что были даны в детском опыте. Критик справедливо замечает, что такое бывает только в детстве, когда ребенок еще не совсем отличает «я» от «не-я», и именно так возникает миф, придающий внешним либо внутренним событиям или стремлениям статус неизбежности:
«Участвуя в неизбежном, в надчеловеческом, Новак обретает связь с прошлым, с собственным детством и с обществом... Порой в его стихах как на ладони видно, что переживание, желание, наблюдение (часто запечатленное с юных лет) застывает, к примеру, в библейском обобщении, каким-то образом „входит“ в архетип. Так, воспоминание о еврейском ребенке, убитом на берегу реки, ассоциируется с историей Моисея, спасшегося, как известно, в плетеной корзинке. Типично фольклорное — и славянское — прославление увечности выражено через легенду о Левиафане. Наконец, изгнанничество поэта, чувство отчуждения и покинутости пытается обрести достоинство в притче об Иове».
Далее, раскрывая суть художественного метода Новака, Блонский предлагает оценить, как тот видит деревенскую свадьбу, двигаясь от частного к общему и от конкретной свадьбы — к вневременному ритуалу. Новака занимают не столько личные истории жениха, невесты и их родственников, сколько мирт, фата, музыканты и обряд, то есть архаичная форма торжества, его культурная модель. По мнению Блонского, это и есть главный творческий жест поэта: ему хочется как-то разместить индивидуальный опыт внутри культурного символа, мифического прообраза, и в творчестве Новака почти всегда присутствует одержимость «двойным зрением», ясно выражающая это стремление:
«Кукуруза тянулась от нашего овина до самой реки. Когда я шел через нее <...> то ничего не видел. Но едва я вышел из кукурузы и взглянул на полные небеса, чтобы найти наш отраженный в них дом <...> как мне пришлось снова остановиться. Вместо нашего дома, и отца, и матери, я видел текущую через небеса реку. Это была не наша река, полная зеленой конопли. Она была шире и глубже <...> Кроме того, она вся была исписана знаками войн, мора и глада <...> я понял, что река, текущая надо мной, та самая река, на которой я родился, разве что в ней ничто не погибало, а, наоборот, жило скрытно, как кукушка в лесу и белый хлеб во сне».
По словам Блонского, эта деревня, вечно парящая поверх деревни реальной, находится вне биографии и истории. Такова форма общественного бытия, которую индивидуальные и коллективные судьбы могут лишь наполнить и повторить. Более того, она, по всей видимости, остается в схожей связи с тайной космоса, с тайнами человеческого, растительного и животного созревания, с космическими закономерностями, со скрытым укладом всего сущего. Подытоживая, критик отмечает, что у Новака семейный дневник таким образом соединяется с комментарием к собственной поэзии, что дает в результате расшифровку архетипа.
Отметим, что между двумя описанными выше творческими методами действительно мало общего, их трудно осмыслить в рамках одной системы или вывести один из другого. Тем не менее, по мысли Блонского, поэтики Гомбровича и Новака представляют собой определенные ответы на экзистенциальные вопросы, волновавшие польское общество второй половины XX века. Мы привели лишь два наиболее выразительных, на наш взгляд, примера, но вообще в книге «Поэзия как спасение», которую, безусловно, стоит прочесть, их значительно больше.