Эхо, ловкий полиглот

Фрагмент «Естественной истории Селборна» Гилберта Уайта

«Горький» уже публиковал предисловие Алексея Конакова к эпистолярию английского священника и натуралиста XVIII века Гилберта Уайта из деревни Селборн. Но, как говорится, хорошее повтори. Предлагаем ознакомиться с другим фрагментом этого издания, который позволит понять, за что письма Уайта так любили его корреспонденты и нахваливали позднейшие читатели, среди которых было немало прославленных писателей и натуралистов.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Гилберт Уайт. Естественная история Селборна. СПб.: talweg, 2025. Перевод с английской Марии Славоросовой. Содержание

ПИСЬМО 38

Fortè puer, comitum seductus abagmine fido,
Dixerat, ecquis adest? et, adest, responderat echo.
Hic stupet; utque àciem partes divisit in omnes;
Voce, veni, clamat magnâ. Vocat illa vocantem.

[Мальчик, отбившись меж тем от сонмища спутников верных,
Крикнул: «Здесь кто-нибудь есть?» И, — «Есть!» — ответила Эхо.
Он изумился, кругом глазами обводит и громким
Голосом кличет: «Сюда!» И зовет зовущего нимфа.

Овидий, «Метаморфозы», книга 3].

Дорогой сэр,

неудивительно, что в округе столь разнообразном, как наш, изобилующем глубокими долинами и лесистыми склонами, есть множество мест, где водится эхо. Мы обнаружили, что многие из них вполне правдоподобно воспроизводят собачий лай, звуки охотничьего рожка, мелодичный перезвон колокольчиков или пение птиц; однако нам не удавалось найти эха, способного воспроизводить членораздельную, многосложную речь, — до тех пор, пока один молодой джентльмен, который во время вечерней прогулки разошелся со своими товарищами и начал их звать, не обнаружил очень любопытное эхо в месте, где его едва ли можно было ожидать. Сначала он очень удивился и был уверен, что над ним насмехается какой-то мальчишка; но, опробовав несколько разных языков и обнаружив, что его собеседник — весьма ловкий полиглот, он раскрыл этот обман чувств.

В вечерний час, еще до того, как смолкнет деревенская многоголосица, обнаруженное им эхо выразительно и четко повторяло до десяти слогов, особенно если выбрать дактилическую строку. Последние слоги Вергилия:

Tityre, tu patulae recubans…

[Титир, ты, лежа в тени…

Вергилий, «Буколики», эклога 1]

— оно воспроизводило столь же четко, как и первые; и нет сомнения, что, если бы этот опыт можно было повторить в полночь, когда воздух упруг и царит мертвая тишина, можно было бы получить и на пару слогов больше; но это было бы очень неудобно проделать в силу удаленности этого места. Лучше всего, как мы выяснили, это эхо справлялось с дактилями; ибо когда мы решили опробовать медленные, тяжелые спондеи с тем же количеством слогов:

monstrum horrendum, informe, ingens, cui lumen ademptum…

[Зренья лишенный Циклоп, безобразный, чудовищно страшный…

Вергилий, «Энеида», книга 3]

— то в ответ раздавалось четыре-пять слогов, не больше.

В любом месте, где имеется эхо, есть определенная точка, в которой оно бывает наиболее сильным и отчетливым; эта точка всегда находится под прямым углом к отражающему объекту и расположена на некотором расстоянии от него — не слишком близко и не слишком далеко. В зданиях и среди голых скал эхо звучит гораздо отчетливее, чем в лесистых холмах и долинах; ибо там голос как бы запутывается и застревает в зарослях и потому ослабевает при отражении.

Отражающим объектом этого эха, как мы выяснили в ходе различных опытов, оказалась каменная печь для сушки хмеля в Галли-Лейн, облицованная плиткой; высота ее составляет 40 футов, а от земли до карниза — 12 футов. Идеальный centrum phonicum — расположение источника — находится в Кингсфилде на тропке, ведущей к Нор-Хиллу на самом краю крутого обрыва над проезжей дорогой, лежащей в ложбине. На столь неровной поверхности искать идеальное расположение было бы затруднительно; но по счастливой случайности нужная точка оказалась именно на тропинке; земля там столь бугристая, что, сделай спутник шаг в одну сторону, он очутился бы либо слишком высоко, либо слишком низко по отношению к отражающему объекту.

Мы чрезвычайно тщательно измерили это многосложное эхо и обнаружили, что расстояние от источника звука до отражающего объекта не соответствует формуле отчетливости, выведенной доктором Плотом; ибо доктор Плот в своей «Истории Оксфордшира» пишет, что на каждый отчетливо воспроизведенный слог приходится 120 футов расстояния: следовательно, если эхо дает десять отчетливых слогов, расстояние от источника до отражающего объекта должно составлять 400 ярдов, по 120 футов на каждый слог; тогда как в нашем случае это расстояние составляет всего 258 ярдов — примерно 75 футов на слог. Таким образом, это расстояние меньше указанного доктором Плотом в соотношении пять к восьми; однако следует упомянуть, что впоследствии этот честный философ признал: расстояние может несколько изменяться в зависимости от времени и места.

Занимаясь такого рода опытами, нельзя забывать, что на качестве эха чрезвычайно сильно сказываются погодные условия и время суток; ибо влажный, тяжелый, застойный воздух глушит и замедляет звук; а в жаркую знойную погоду воздух истончается и теряет всякую упругость; и, наконец, шумный ветер заглушает эхо вовсе. Самым упругим воздух бывает в тихие, ясные росистые вечера; и чем позже час, тем лучше.

Это явление природы — эхо — всегда так захватывало воображение, что поэты его очеловечивали; под их пером оно стало предметом множества прелестных фантазий. Но и серьезному человеку не нужно стыдиться того, что он интересуется этим феноменом; ибо его можно исследовать с философской или математической точки зрения.

Эхо кажется нам явлением если не забавным, то по крайней мере безобидным; однако Вергилий высказывает странное мнение, будто эхо вредит пчелам. Описав ряд обычных невзгод и напастей, от которых благоразумный пчеловод постарается защитить свою пасеку, он добавляет:

…aut ubi concava pulsu
Saxa sonant, vocisque off ensa resultat imago.

[...опасайся
Мест… где скалы
Полые гулки и звук голосов отражается эхом.

Вергилий, «Георгики», книга 4]

С этим причудливым и диким утверждением вряд ли согласятся философы наших дней, тем более что они, похоже, сходятся на том, что у насекомых вообще отсутствуют органы слуха. Кто-нибудь может возразить, что, хотя насекомые и не наделены даром слуха, они возможно, способны ощущать вызванные звуками колебания; что ж, это я могу допустить. Но все же я не верю, что эти ощущения могут быть неприятными или вредными, потому что, если лето выдается погожее, пчелы охотно плодятся на моей пасеке, где эхо весьма сильное: ибо наша деревня есть новый Анафоф, то есть место откликов. Кроме того, опыты не подтверждают, что пчелы каким-либо образом испытывают влияние звуков: я сам это проверял, поднося большую переговорную трубу к их ульям и выкрикивая в нее что-нибудь с таким усилием, что на море меня было бы слышно за милю; однако насекомые продолжали спокойно заниматься своими делами, не выказывая ни малейшей чувствительности или недовольства.

Вышеописанное же эхо смолкло вскоре после обнаружения, хотя отражающий объект, то есть печь для сушки хмеля, по-прежнему стоит на месте. Однако в этом нет никакой тайны, потому что окружающее его поле засажено хмелем, и что бы вы ни сказали, голос тут же поглощается и исчезает среди шпалер и буйной спутанной листвы. Да и осенью, когда шпалеры уберут, разочарование останется тем же; ибо для защиты хмеля там насадили высокую живую изгородь из боярышника, которая улавливает и поглощает любой звук; так что, пока эти препятствия не устранят, от этого эха не стоит ждать былой говорливости.

Если какой-нибудь состоятельный джентльмен решит, что эхо в саду или парке было бы приятной забавой, он может обзавестись им за небольшие деньги или вовсе бесплатно. Ибо ему потребовалось бы только одно — как только возникнет нужда в новом амбаре, конюшне, конуре для собак или каком-то подобном сооружении, возвести его на пологом склоне холма, так, чтобы напротив, на расстоянии нескольких сотен ярдов, высился такой же холм; возможно, успеху этого предприятия способствовал бы пруд или ручей, находящийся посередине. Расположившись в centrum phonicum, он и его друзья могли бы проводить вечера, развлекая себя болтовней этой разговорчивой нимфы, которая своей любезностью и деликатностью превзойдет любую представительницу своего пола:

…quae nec reticere loquenti,
Nec prior ipsa loqui didicit resonabilis echo.

[…она на слова не могла не ответить,
Но не умела начать, — отраженно звучащая Эхо.

Овидий, «Метаморфозы», книга 3]

Искренне ваш, etc.

ПИСЬМО 56

Тем, кто пишет о естественной истории, не следует слишком часто ссылаться на инстинкт — это удивительное, но ограниченное дарование, под воздействием которого животное порой будто превосходит свои естественные способности, проявляя удивительную ловкость и проницательность, а порой, напротив, как будто делается глупее и беспомощнее, чем обычно. Философы определяют инстинкт как тайную движущую силу, благодаря которой каждый вид естественным образом всегда поступает одинаково без какого-либо обучения или наставления на примере. Тогда как разум за неимением учителя перебирал бы различные способы выполнения задачи и поступал бы в разных случаях по-разному, инстинкт всегда направляет животное по одному и тому же пути. Впрочем, это правило следует понимать с оговоркой, поскольку бывают случаи, когда инстинкт действительно изменяется и приспосабливается к обстоятельствам.

Давно замечено, что каждый вид птиц строит гнезда на свой, присущий только этому виду манер; так что даже школьник может без труда определить, какой птице принадлежит гнездо, которое перед ним находится. Это верно относительно лесов, полей и пустошей; но в деревнях вокруг Лондона, где едва ли можно найти мох, паутину или растительный пух, гнездо зяблика не имеет столь же законченного и изящного вида и не обито лишайником, как обычно бывает в глубинке; крапивнику приходится строить дом из соломы и сухих травинок, а потому не удается добиться той округлости и аккуратности, которые столь свойственны замечательным творениям этого маленького архитектора. Опять же, гнездо воронкá обычно полусферической формы; но если на пути его оказываются стропила, балки перекрытия или карниз, он изменяет форму гнезда, учитывая препятствие, и оно выходит плоским, овальным или продолговатым.

Дальше я приведу пример постоянства и неизменности в работе инстинкта. Есть три вида — белка, полевая мышь и птица, называемая поползнем, или щелкунчиком (sitta Europaea), — которые питаются в основном лесными орехами; однако каждый из них вскрывает их по-своему. Белка, отщипнув кончик, раскалывает скорлупу надвое своими длинными передними зубами, как человек ножом; мышь прогрызает в скорлупе отверстие, настолько ровное, будто его просверлили зубилом, и в то же время такое маленькое, что невольно удивляешься, как ей удается извлечь ядро через столь крошечную дырку; а поползень проделывает в скорлупе неровную, неправильной формы дырку своим клювом; но поскольку этому мастеру нечем держать орех, пока он ковыряет скорлупу, он, будто искусный ремесленник, закрепляет его, как в тисках, в расщелине на дереве или подобном отверстии; и, стоя над ней, прокалывает неподатливую скорлупу. Мы часто оставляли орехи в щелях ворот, возле которых, как нам известно, часто бывают поползни, и птицы всегда без труда вскрывали добычу. Во время работы они издают громкий стук, слышный на значительном расстоянии.

Так как вы разбираетесь и в теории, и в практике музыки, вероятно, вы сможете лучше всего объяснить нам, почему гармония или мелодия иногда так странно воздействуют на некоторых людей, вызывая воспоминания и оставаясь в сознании в течение нескольких дней после исполнения. Следующий отрывок пояснит, что я имею в виду:

«Человеческой музыке, будь то вокальной или инструментальной, он предпочитал пение птиц; не потому, что музыка не доставляла ему удовольствия; напротив, [услышанные] мелодии и гармонии постоянно возникали в его воображении, так что непрекращающееся наслаждение отвлекало его мысли и мешало спать. Это, однако, не относилось к пению птиц — по той самой причине, что их мелодии не поддаются повторению людьми и, следовательно, не задерживаются в сознании, раздражая и смущая внутренние ощущения».

Гассенди в «Vitâ Peireskii»

Эта любопытная цитата удивляет меня своей точностью: она описывает мой собственный случай и передает то, что я часто испытывал, но не мог выразить словами. Когда я слышу прекрасную музыку, отдельные ее пассажи потом преследуют меня днем и ночью, особенно при первом пробуждении, и своей назойливостью причиняют мне больше беспокойства, чем удовольствия; эти изящные мелодические упражнения все еще дразнят мое воображение и настойчиво всплывают в моей памяти в самые разные моменты, даже когда я хочу поразмыслить о более серьезных вещах.