Маркс был прав, но и Бог — тоже

Фрагмент книги Карлоса Гранеса «Латиноамериканское безумие»

На протяжении 1960–1970-х годов Латинская Америка оставалась местом, где полыхали страсти — политические, идейные и духовные. Пережив Кубинскую революцию, континент словно очнулся от сна, осознал себя жертвой перманентного угнетения со стороны американского капитализма и заявил о своем праве на освобождение — в том числе вооруженным путем. Левые священники оправдывали «насилие угнетенных», герильерос мечтали о расширении восстания на другие страны. Читайте об этом в отрывке из книги Карлоса Гранеса «Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века».

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Карлос Гранес. Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века. М.: КоЛибри, АЗБУКА, 2026. Перевод с испанского Владислава Федюшина; под научной редакцией Ю. Н. Гирина. Содержание

Медельин, 1968: священники хотят освобождения угнетенного

После смерти Камило Торрес, что неудивительно, стал мощным символом как внутри церкви, так и за ее пределами. В стране бедности и неравенства его мученическая гибель объединила множество элементов, которые напрямую взывали к совести элиты: призвание к служению; заботу об обездоленных; отказ от привилегий, принадлежности к высшему социальному классу и церкви, оторванной от материальных нужд верующих. Все это совпадало с мифическим ореолом, окружавшим Кубинскую революцию и Второй Ватиканский собор 1962 года — попытку церкви взглянуть на себя со стороны и наверстать упущенное. Подобно поэтам 1920-х, теперь священники должны были покинуть башни из слоновой кости, чтобы наполнить не стихи, но Евангелие проблемами, раздиравшими улицы. Больше никакого эскапизма, никакого модернистского уклонизма, к которым тяготела традиционная пастырская работа. Теперь необходимо было преобразовать настоящую реальность здесь и сейчас: освободить, эмансипировать. Если художники 1920-х годов часто использовали слово «действие», то священники начали говорить о «праксисе» и, следуя примеру Камило Торреса, стали читать Маркса, чаще оказываясь в герилье, чем в аду. Нужны были новые, теоретико-практические, инструменты воздействия на реальность. Необходимо было засучить рукава сутаны и броситься в грязь, поплескаться в политике и поставить под сомнение существующий с колониальных времен союз церкви и институциональной власти. Если христианство подразумевает служение бедным, значит, с ними и нужно быть, а если христианский праксис должен быть преобразующим, то нельзя отвергать самый преобразующий праксис из всех — марксистский.

У священников была возможность высказать все эти сомнения и опасения на конференции латиноамериканских епископов, состоявшейся в Медельине в 1968 году. Ряд идей, выдвинутых на ней, через три года, с публикацией книги перуанского теолога Густаво Гутьерреса «Теология освобождения. Перспективы», стали общей программой вмешательства в мир в христианских и революционных целях. Пример богословов заразил философов, и в 1972 году они провели конгресс в Кордове, отвечая на схожий вопрос: как развивать латиноамериканскую философию освобождения? Словно девиз времени, всюду стали звучать одни и те же слова: «освобождение» и его противоположности, «угнетение» и «рабство». Для борьбы со вторым во имя первого бразильцы, педагог Паулу Фрейре и драматург Аугусту Боал, изобрели особые образовательные и культурные практики. После эйфории десаррольизма 1950-х годов самые смелые умы пытались понять, почему урбанизация не привела к реальной индустриализации и почему экономические показатели Латинской Америки оставались такими низкими. К дискуссии подключились и экономисты с теорией зависимости — концепцией, отсылающей к аналогичной дискуссии: подчинению слабых экономик мощным экономикам Европы и Северной Америки.

Повсюду, казалось, были веревки, цепи и ярмо: зависимость, угнетение, рабство и подчинение. После националистической эйфории, обуревавшей десаррольистов, социальная теория 1960-х годов стала великой эпопеей садомазохизма. Из континента, который мог закрыть границы и расти внутри себя за счет собственных питательных соков, Латинская Америка превратилась в покорного раба, который с иррациональным наслаждением зависел от хозяина из первого мира, позволяя себя эксплуатировать. Начиналась генерализованная виктимизация всего континента, рождалась латиноамериканская жертва. Проблема заключалась не в отсталости, как считали экономисты из CEPAL, а в господстве, чем-то совершенно отличном, поскольку оно действовало при соучастии жертвы, как будто страшное зло гнездилось глубоко в ее сознании или душе. Это была проблема не экономическая или уж точно не только экономическая, но и духовная.

И именно здесь в публичную дискуссию со всем своим авторитетом вступили религиозные деятели, ведь если Латинскую Америку нужно было освободить от зла, от Зла в чистом виде, то специалистов лучше их не было. Анализ Гутьерреса и его коллег был направлен именно туда — на человека и его душу. Он утверждал, что освобождение человека должно быть достигнуто путем осознания им реальности и своего положения в ней, а также путем борьбы с пороком, препятствующим реализации планов Христа в мире. Недостаточно просто указывать перстом на другого, нужно на примере собственной души исследовать, как проявляются зависть, презрение к другим и эгоизм. Прежде всего эгоизм, главнейший из грехов, потому что он предполагает обращение к самому себе и отказ возлюбить Христа. «Христос Спаситель, — пишет Гутьеррес, — освобождает человека от греха, последнего корня всех обрывов дружбы, всей несправедливости и угнетения, и делает его автоматически свободным, то есть способным жить в общении с Ним, что является основой всего человеческого братства». Это и был новый человек теологии освобождения — существо, освобожденное от греха и эгоизма. Делая акцент на духовных вопросах, Гутьеррес не отрицал существования структурных причин и объективных условий угнетения. Он говорил, что за каждой структурой и каждым условием также скрывается грех. Маркс, конечно, был прав, но и Бог — тоже. Освобождение от греха происходит на двух уровнях: материальном и духовном. С теологической точки зрения, неизбежно единение с Богом и всеми людьми, всеобщая любовь и Царство Небесное; с марксистской — социальная революция, конец эксплуатации и установление справедливости на Земле. Без эгоизма человек освободится от греха, общество — от угнетения, а Латинская Америка — от зависимости. От микроуровня — к макроуровню. От духовного — к материальному. От теологии — к марксизму. От десаррольизма — к революции.

Теология освобождения оставила в латиноамериканской мысли неизгладимый след, который еще более усилился после прихода Мишеля Фуко — другого мыслителя с садомазохистскими и христианскими нотками, для которого за каждой социальной проблемой скрывался грех, еще одно Зло, только уже не эгоизм, а власть. Эта школа искала абсолютную конечную причину всех зол, изначальный порок, скрывающийся за социальными структурами, массовыми взрывами насилия и повседневной микроагрессией, и поэтому всегда приходила к схожим библейским выводам: Зло нас преследует; воля к власти, колониализм, привилегии или эгоизм — там, в душе каждого из нас, они нас покоряют, превращая в грешных рабов. Единственный путь к освобождению — самоанализ, признание вины, публичное признание своих привилегий, деконструкция маскулинности, полная самоотдача жертвам, отказ от заразы колониализма. Освобождает только спасение.

Теологически-марксистский диагноз Гутьерреса, как и все другие философии абсолюта, требовал второго шага — заставить людей понять проблему, осознать, как стали говорить в те годы, что они рабы и порабощены грехом, который некто злонамеренный — колониализм, США, капитализм, Сатана — вписал в их душу или в их разум. Затем Гутьеррес обратился к Паулу Фрейре и его педагогике угнетенных, которую счел весьма полезной, поскольку она пытается заставить людей осознать, что они действуют в интересах тех, кто их угнетает. И он, и Боал, и теоретики зависимости, и теологи, и кордовские философы пытались показать латиноамериканцу, что он порабощен, что он не свободен. Гутьеррес выражался примерно такими словами: «Характеристика Латинской Америки как подчиненного и угнетенного континента естественным образом приводит к разговору об освобождении и, прежде всего, к участию в процессе, который к нему ведет». Сначала цепи надо было найти, потом — разорвать. А они были повсюду. Один философ сказал на Кордовском конгрессе, что нам навязана «странная доместицирующая культура», которая привела к «анестезии сознания наших народов». Наше сознание интеллектуально колонизировано, и кроме того, условия, в которых мы живем, находятся под гнетом того, что другой кордовский философ назвал «экономико-социальной, политической и культурной структурой господства».

Здесь происходили крайне интересные вещи: если индихенизм выдвигал на первый план индейца и крестьянина как жертву общества, то эти философия, теология и педагогика стирали разницу между представителями простого народа и остальным населением. Начиная с 1970-х годов латиноамериканец приобрел официальный статус жертвы (многие, не теряя времени, стали жертвами профессиональными), ведь за исключением олигархов и элит, связанных с иностранными интересами, все мы были подвержены логике колонизации и угнетения. Настоящий латиноамериканец должен осознавать, что и экономические условия, и ментальные структуры, и интеллектуальное и культурное влияние, которые господствовали в нашей жизни, были чуждыми и угнетающими. И что все они, конечно же, греховны. «Мы считаем своим правом и долгом, — заявила группа бразильских священников, — обличать как знаки зла и греха несправедливость заработной платы, лишение хлеба насущного, эксплуатацию бедных и нации, угнетение свободы».

Дело было серьезным, важнейшим. Мы сражались в битве со Злом, в битве духовной и материальной, которая оправдывала другой, более радикальный путь к спасению, не ограничивающийся самоанализом или признанием вины. Гутьеррес это высказал и объявил: с одной стороны, он решительно осуждает насилие угнетателя, а с другой — оправдывает насилие угнетенного. Как и их фашистские коллеги, левые священники тоже сняли запрет на насилие. Жертвы могли вооружаться, чтобы разрушать структуры, в которых гнездился грех. Садомазохистские отношения не изменились, но роли — да: настал черед жертвы взяться за хлыст.

Ла-Игера, 1967: Че Гевара гибнет в Боливии и перевоплощается в футболку

Ярким примером влечения к смерти, превратившего эту главу латиноамериканской истории в мартиролог, был неудачный опыт Че Гевары в Боливии. Любопытно, что через год после его смерти молодежь половины мира взывала к его имени в своих гедонистических и сюрреалистических восстаниях, которые у него вызвали бы только отвращение. Его жизненной миссией была не пропаганда индивидуализма и не превращение жизни в произведение искусства, а создание нового человека — аскетичного герильеро, машины для убийств, движимой ненавистью ко всему, что отдаляет Латинскую Америку от социалистического будущего. Руководствуясь этим идеалом, он прибыл в Боливию, где его ждала та же судьба, что и Хосе Марти: нелепая и жестокая смерть. Нелепая, потому что Гевара осознавал трудности организации революции в Боливии; жестокая, потому что герильеро пал даже не в бою, а был схвачен, а затем расстрелян по приказу одного из многочисленных авторитарных генералов, прошедших через правительственный дворец Кемадо.

Судьбоносное стечение обстоятельств, приведших к его смерти, началось в 1964 году. После боливийской революции 1952 года власть находилась в руках MNR. Пас Эстенссоро управлял страной до 1956 года, затем он передал власть Эрнану Силесу Суасо, а в 1960 году вернулся на пост президента. Но потом произошло нечто неожиданное. Вместо того чтобы передать эстафету Хуану Лечину, профсоюзному лидеру, которому кандидатура на пост президента уже была обещана, Пас Эстенссоро обошел конституционный запрет и выдвинулся на второй срок подряд. Это популистское искушение спровоцировало политическое землетрясение и страшный раскол в рядах MNR. Социальные силы, которые до сих пор поддерживали националистов, отдалились от них; Лечин и профсоюзы отвернулись от кандидата Эстенссоро, как и Силес Суасо и некоторые другие члены его партии. MNR взорвалось, и внутренние разногласия не позволили ему стать партией-гегемоном, слившейся с государством наподобие мексиканской PRI. Пас Эстенссоро потерял поддержку низов и электората, и тогда он совершил ужасную ошибку, поддался еще на одно искушение популизма: заключил союз с армией. В качестве кандидата в вице-президенты на выборах 1964 года он выбрал генерала от авиации Рене Баррьентоса, говорившего на кечуа метиса, сына индианки, который, однако, отнюдь не был воплощением национализма Эстенссоро. Напротив, Баррьентос получил образование в США и обожал образ жизни янки. Это обстоятельство проявилось три года спустя, когда он пригласил «зеленые береты» поохотиться на Че Гевару в боливийских джунглях.

К тому времени Баррьентос, конечно же, уже стал правителем Боливии. Из рук Паса Эстенссоро он получил пост вице-президента, а через три месяца устроил государственный переворот. В ноябре 1964 года, воспользовавшись протестами шахтеров и учителей, он избавился от Паса Эстенссоро, посадив его на самолет до Лимы. С этого момента Боливия стала типичной военной диктатурой 1960-х годов — союзницей США и плохим, одним из худших в мире мест для начала революции. Но именно ее выбрал Гевара, чтобы создать латиноамериканский Вьетнам. Правда, его привлекала и другая идея — пересечь южную границу Боливии, добраться до региона Сальта и освободить Аргентину, — но она так и осталась мечтой. Достичь этой цели ему не удалось, потому что у него не получилось закрепиться и создать движение, достойное звания партизанского, даже в Боливии. Марио Монхе, лидер Боливийской коммунистической партии, не поддержал восстание, поскольку Кастро сказал ему, что тот должен будет принять у себя высокопоставленного кубинца, который хочет переправиться в Аргентину, не уточнив, что Гевара — сам Че, не больше и не меньше — собирается начать в его стране революцию. Даже сам Монхе не считал возможной вооруженную борьбу в Боливии, тем более такую, в которой ему пришлось бы подчиняться приказам аргентинца.

Действительно ли Че собирался освободить Боливию? Очень маловероятно. Монхе усложнил задачу Гевары, порекомендовав начать восстание в Ньянкауасу — влажной, похожей на джунгли области, где жили поселенцы, выигравшие, что немаловажно, от аграрной реформы. Гевара и сам знал, что в этой андской стране уже произошла революция. Боливийские крестьяне, в отличие от кубинцев, стали землевладельцами, а он знал, или, по крайней мере, должен был, что те, кто владеет землей, не мотивированы делать революцию и скорее встревожатся, увидев, что по их землям бродит группа бандитов. Это, а также союз между военными и крестьянами в конечном итоге не позволили Че и его зародышу революционного очага завоевать доверие местных жителей. В одной из самых националистических стран континента, где армия была воплощением национальной души, лояльность крестьян была решенным вопросом. Великий педагог мировой революции совершал ошибки новичка. Он думал, что преодолеет огромные исторические и социологические препятствия, но не смог этого сделать. Кроме того, он не сумел выстроить надежные отношения с местными жителями, быстро потерял связь с городом и вверил судьбу лихорадочному энтузиазму француза Режиса Дебре, сопровождавшего его в этой самоубийственной авантюре. Его горстка мечтателей была не авангардом, а легкой мишенью, которую постепенно выслеживали, окружали, истощали и, наконец, 8 октября 1967 года поймали в засаде в ущелье Юро. Гевара никак не мог предотвратить разгром. На его глазах часть герильерос была убита, а часть, включая его самого, ранена. Оставшихся в живых отвели в небольшую деревушку Ла-Игера, где был получен приказ Баррьентоса: они должны были выглядеть так, будто погибли в бою.

Че Гевара был убит в Боливии, чтобы через несколько месяцев воскреснуть на футболках и плакатах европейского 1968-го. Такова была трагическая судьба герильеро — стать символом чужой революции, революционным сувениром, лучше всего приспособленным к капиталистической системе, которую он так ненавидел. В процессе этого превращения, и, возможно, это ему бы понравилось, он помог Латинской Америке стать магнитом и символом благородства для всех людей первого мира, кому свойственны тяга к приключениям, претензии на моральное превосходство и революционное иконоборчество.