Как практиковать постанархию?

Из книги Вадима Волкова «Анархия, или Жизнь без начальника»

Как анархисту захватить власть и при этом самому не стать властью? О том, почему невозможно дать ответ на этот вопрос, читайте в отрывке из книги социолога Вадима Волкова «Анархия, или Жизнь без начальника», которая готовится к выходу в серии «Азбука понятий» Издательства Европейского университета в Санкт-Петербурге.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Вадим Волков. Анархия, или Жизнь без начальника. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2026. Содержание

Прямое действие становится глобальным

Лакандонская сельва породила НГД с его «Днями глобального действия». Следующим громким аккордом стали масштабные антиглобалистские протесты, приуроченные к конференции министров стран-участников ВТО в ноябре 1999 года. Именно в этом году состоялась так называемая Битва за Сиэтл — город, куда параллельно с бизнес-элитами и правительственными чиновниками ВТО съехались участники левых движений со всего мира. Североамериканский аналог НГД, возникший в ходе подготовки выступлений в Сиэтле, получил название Сеть прямого действия (Direct Action Network).

30 ноября несколько десятков тысяч протестующих блокировали основные улицы и перекрестки, ведущие к конференц-центру ВТО, чтобы сорвать проведение встречи и подписание очередного раунда соглашений о свободной торговле. Движение альтер-глобалистов, как его еще называли, состояло далеко не только из сторонников анархизма. В нем были и зеленые, и профсоюзы трудящихся, и организации по защите интересов мелких фермеров, и общества потребителей, и движения за права меньшинств, и другие группы со всего мира, мобилизованные НГД. Анархистский элемент всего движения отразился не столько в политических лозунгах, сколько в организационной философии децентрализованного сетевого действия.

Часть протестующих в Сиэтле совместила акцию с карнавалом, надев костюмы черепах, рыб и овощей. Отдельной фракцией выступали анархистские клоуны из Clandestine Insurgent Clown Army, превращавшие столкновения с полицией в клоунаду. Но был и «Черный блок» последователей олдскульного прямого действия, одетых в черное анархистов, носивших маски и громивших витрины глобального капитализма Starbucks, Nike и McDonald’s. Протестующим удалось сорвать конференцию ВТО, власти перекрыли центр города, ввели полицейские подразделения и объявили комендантский час. Битва за Сиэтл стала медийным сюжетом, который вывел движение антиглобалистов на мировую сцену. В 2000 году протесты повторились в Праге по случаю конференции Международного валютного фонда. Однако после террористической атаки в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года политическая повестка в США сместилась и активность НГД снизилась. На сцену снова вышло государство со своей военной машиной.

Это однако не помешало движению антиглобалистов в других местах. В декабре 2001 года в Аргентине начались массовые выступления против президента и правительства. После введения свободного обмена песо на доллар и либерализации движения капитала правительство не справлялось с поддержанием стабильного курса национальной валюты, и к концу 2001 года, когда МВФ отказал в очередном займе, банковская система страны рухнула, выдача наличности была ограничена, расчеты остановились. Рабочие и средний класс вышли на улицы. В итоге три президента подряд и правительство вынуждены были уйти в отставку; страна объявила дефолт по долгам МВФ. Власть в городах на время перешла к самоорганизующимся ассамблеям. Они работали как общества взаимопомощи, налаживали бартер, координировали протестное движение, распределяли социальную помощь, если таковая была, заменяли собой социальные службы. Локальные ассамблеи численностью, как правило, до сотни человек координировали работу на уровне города. В Буэнос-Айресе в период протестов сформировалось около двухсот соседских ассамблей. Участники называли свою практику horizontalidad, «горизонтальность», «горизонтализм», подчеркивая отсутствие иерархии, жесткой организации и лидера.

Следующий эпизод прямого действия развернулся после мирового финансового кризиса 2008 года. Кризис был вызван бесконтрольной политикой американскими банками и инвестиционными компаниями вторичных финансовых инструментов (деривативов), привязанных к плохо обеспеченной ипотеке, фактически к пузырю ипотечных кредитов, массово предоставленных малоимущим слоям населения и проданным на финансовых рынках. Когда пузырь лопнул и разразился кризис, сотни тысяч семей потеряли жилье. Рост неравенства, который для глобальных левых был главным объектом протеста, получил еще одно очевидное подтверждение. Поскольку символом зла стали финансовые компании с Уолл-стрит, то она же и стала точкой кристаллизации протеста. Дополнительным источником вдохновения для антиглобалистов послужили массовые выступления в Египте в январе — феврале 2011 года, где протестующие захватили площадь Тахрир в Каире и отказались ее покинуть до тех пор, пока президент Хосни Мубарак не ушел в отставку.

«Мы хотим, чтобы 17 сентября двадцать тысяч наводнили Манхэттен, поставили палатки, кухни, мирные баррикады и оккупировали Уолл-стрит» — такое электронное письмо разослал в июле 2011 года канадский антиконсюмеристский журнал Adbusters по своему листу рассылки. Накануне намеченной даты группа хакеров Anonymous распространила этот призыв среди радикальных кругов по всему миру. Антрополог Дэвид Грэбер, последовательный сторонник анархистских форм социальной организации, был на связи с участниками Direct Action Network, убедив их провести тренинги юридической грамотности, первой помощи и гражданского неповиновения для будущих участников акции, а сам обучал их процедурам принятия решений на основе консенсуса. Он же придумал основной лозунг движения «Мы — 99 %». Это противопоставление большинства одному проценту богатых, распоряжающихся более чем четвертью активов страны.

Изначально в назначенный день собралось около тысячи человек, но впоследствии их число выросло. Полиция Нью-Йорка блокировала близлежащие площади. Тогда участники переместились в Цуккотти-парк в непосредственной близости от Уолл-стрит и стали возводить там палаточный городок. Парк был частным и поэтому полиция не имела права выгонять оттуда людей. В парке был создан палаточный городок с кухней, библиотекой, медпунктом, площадкой для ассамблеи и медиацентром. Около пятисот человек поселились там постоянно, и Цуккотти-парк стал местом для ассамблеи, штабом движения Occupy. Оттуда координировались демонстрации в Нью-Йорке и акции по захвату пространств в других городах. Движение было антикапиталистическим, левым, против власти корпораций, с требованиями ужесточения корпоративного регулирования, списания долгов малоимущим и, отдельно, студенческих займов.

К 15 ноября властям города удалось убедить владельцев парка подать запрос на удаление протестующих под предлогом уборки и улучшения санитарных условий. Затем лагерь был разогнан полицией. В течение 59 дней захват парка и другие акции вроде блокады Бруклинского моста 2 октября, широко транслировавшиеся в социальных сетях, вызвали волну имитаций в городах США и мира, всего их было около девятисот в это же время. В Окленде к движению присоединились десятки тысяч рабочих, что привело к остановке работы одного из крупнейших в стране портов.

С точки зрения участников, движение имело огромный успех, поскольку получило глобальный отклик и широкое освещение в мировых СМИ. Лозунг «Мы — 99 %» обрел мировую известность. Маска Гая Фокса, ранее созданная дизайнером Дэвидом Ллойдом для комикса «V — значит вендетта», после того как ее массово использовали в акциях Occupy, стала главным символом движения против истэблишмента, еще одним атрибутом анархистов. Видный теоретик левого анархизма и лингвист Ноам Хомски (род. 1928) утверждал, что главный успех движения состоял в подготовке сообществ и структур, которые в будущем изменят социальный порядок.

Но именно такие расплывчатые оценки служили для критиков подтверждением того, что движение наделало много шума, но не имело практических последствий. Оно выставляло слишком много разных требований, слишком много времени уделяло дебатам, не имело лидерства и сильной организации, необходимой для того, чтобы взять власть или хотя бы воздействовать на нее. Насколько справедлива такая критика? Активисты движения изначально отрицали путь участия в политических организациях и выборных органах, отказывались от захвата власти. Тогда как вообще можно судить об успехе прямого действия?

Горизонтализм

Большим вызовом для последователей анархии было и остается преодоление того, что можно назвать «ловушкой обратного захвата». Чтобы устранить государство, надо обладать сопоставимой силой, но создать такую силу с помощью обычных организационных методов наподобие революционных партий для анархистов значило бы действовать как государство, прибегнуть к иерархии во главе с лидером. Такая стратегия будет изначально противоречить морфологии анархического порядка. Любой способ захвата прежнего государства или построения нового неминуемо приведет к обратному захвату анархистского движения организационной формой, которую оно изначально отрицало и стремилось преодолеть.

Чтобы избежать подобной ловушки, анархисты изобретали различные асимметричные стратегии. Бакунин выдвинул идею тайного сетевого братства «Y» как управляющей структуры, помогающей народам создавать свои самобытные формы социальной организации. Правые либертарианцы рассчитывали «растворить» государство путем массового отказа платить налоги с последующей передачей всех его функций рынку. Антропологи развивали идеи пассивного сопротивления, альтернативных форм жизни вдали от государства без прямого конфликта с ним.

Анархические движения прошлого шли за яркими лидерами, во многих случаях они имели и организационную структуру, но массовой поддержки эти движения не получили, в то время как государства благодаря четкой дисциплине и мощной пропаганде гораздо лучше справлялись с задачей мобилизации масс. К XXI веку фокус анархической мысли сместился в сторону прямой демократии, на горизонтальные способы взаимодействия, причем не только без центра, но и без лидера. Это нечто противоположное культу лидерства в бизнесе и политике. На контрасте с классическим анархизмом рубежа XIX-XX веков эту версию стали называть постанархизмом. Центральной для постанархизма, как определял его философ Сол Ньюман, «является идея автономного мышления и действия» — локального, спонтанного, индивидуального, стремящегося создать новое социальное пространство, а не вступать в борьбу с властью на ее территории и по ее организационной логике.

В программной статье «Новые анархисты» (2002) Грэбер, отвечая на обвинения в том, что анархисты дезорганизованы и не имеют идеологии, описал обновленную идею движения: «[Это движение] не отрицает организацию. Оно про создание новых форм организации. В нем не отсутствует идеология. Новые формы организации и есть его идеология. Оно про создание и приведение в действие горизонтальных сетей вместо вертикальных структур, таких как государства, партии или корпорации; сетей, основанных на принципах децентрализованной, неиерархической консенсусной демократии. В конечном счете оно стремится даже к большему, чем все это, потому что в конечном счете оно стремится переизобрести повседневную жизнь целиком».

Акцент на повседневной практике — это и обратное влияние антропологии на анархистское движение, и расчет на новые технологии коммуникации, которые могут транслировать опыт многих людей многим людям, не нуждаясь в единственном лидере. Новые формы жизни без начальника возникали там, где университетские профессора объединились с местными активистами.

Ирландский социолог-марксист Джон Холлоуэй примкнул к движению сапатистов в Чьяпасе, участвовал в подготовке деклараций в Лакандонской сельве, помогал положить их идеи на понятный западным интеллектуалам политический дискурс. Сапатисты отказались от борьбы с государством, но не отказались от революции, считая, что переход к другому типу общества можно осуществить без прямой борьбы за власть. Их политический принцип заключался в формуле mandar obedeciendo («командовать, подчиняясь»), означающей, что лидеры движения должны слушаться рядовых участников и что все решения надо принимать медленно, путем общего обсуждения, где каждый может высказаться. Взяв на вооружение идеи и практики сапатистов, Холлоуэй оформил их в новую концепцию революционного действия: изменить мир без того, чтобы захватывать власть.

Почему не надо захватывать власть? Как возможны революционные изменения без использования рычагов государственной власти? Последователи анархии снова и снова сталкивались с теми же вызовами. Принципиальным моментом для них было то, что путь свободы состоит в преодолении любой иерархической централизованной организации, любой формы внешнего принуждения, в то время как стратегия остальных левых сил ранее состояла в том, чтобы включить социал-демократическую программу в повестку правительства через выборы и социальные движения.

Опыт сапатистов стал вызовом для левых сил и поводом пересмотреть императив захвата власти.

Во-первых, захват политической надстройки грозит осложнениями. Победившие окажутся у рычагов управления машины по принуждению и сами станут угнетателями других. Что еще опаснее, близость к власти ведет к отчуждению человека от его природы. С помощью государства капитализм расщепляет человека на публичную и приватную личность и подавляет его эмоциональную жизнь. Государство отфильтровывает все то, что не способствует воспроизводству капитала. Это не только касается явной протестной деятельности, но и выражается в подавлении страстей, любви, ненависти, злости, смеха, танца. «Государство отделяет публичное от приватного и, делая это, навязывает нам разделение, отделяет нашу серьезную сторону от нашей частной, фривольной, нерелевантной стороны. Государство фрагментирует нас, отчуждая нас от самих себя». Постанархисты считают, что, когда людям кажется, что они захватывают власть, на самом деле власть захватывает их, производя расщепление личности и подавление одной ее части.

Во-вторых, захватывать государство в эпоху глобализации бессмысленно, потому что оно окончательно лишилось автономии и слишком сильно укоренилось в капиталистических отношениях. Если взять власть в какой-либо стране, то капитал покинет эту страну, что сразу поставит под угрозу само существование государства. «Идея государства — это мираж: захват государства не есть захват власти», — утверждает Холлоуэй. В отличие от прошлого века, в нынешнем захватывать надо не государственную власть, там уже нечего захватывать. Власть нужно создавать заново в форме «власти-для», захватывая пространство творчества социальных форм и противопоставляя ее традиционной «власти-над».

В лексиконе постанархической теории революции «власть-для» — это возможность для любого человека преодолевать посредством делания свои нынешние условия, сообща с другими создавать формы социальной жизни по собственному усмотрению, а не по предписанию сверху. Делание или спонтанное коллективное творчество условий собственной жизни не обязательно координировать или включать в какой-то революционный план. Сам факт вовлечения людей в создание собственного порядка, как это демонстрировали мексиканские индейцы в Чьяпасе или жители аргентинских городов в период восстания, уже является антивластью и альтернативой «власти-над», поскольку такие эксперименты позволяют выходить за пределы существующего и экспериментировать с новыми общественными отношениями. Действия должны не только отрицать господствующий капиталистический порядок, но и одновременно быть направлены за пределы наличного мира. Забастовки рабочих и студентов должны не просто останавливать производство или блокировать университеты, но создавать альтернативные формы образования, медицинской помощи, управления, а захват зданий должен превращать их в новые центры общественной жизни.

В итоге Холлоуэй возвращается к основному вопросу. Так как же изменить мир, не захватывая власть? И дает ответ: не знаю. Если бы он давал конкретный рецепт, то такая инструкция нарушила бы принцип свободы социальных экспериментов, принцип открытого финала. Ответить на этот вопрос могут только сами местные сообщества, размышляя, обсуждая и реализуя свою практику коллективной жизни, делясь ее рецептами с другими сообществами. Подчеркивая первенство процесса над результатом, сапатисты говорили: preguntando caminamos («идем, задавая вопросы»). Это «революция с маленькой буквы», которая «отсылает к текущему существованию, а не к будущей инструментальности».

Практика самоуправления аргентинских ассамблей стала известна как horizontalidad, «горизонтальность», «горизонтализм». На деле это означало, что на любых собраниях каждый имел возможность высказаться и что слушать было важнее, чем говорить. Ассамблеи культивировали горизонтальный способ координации, противопоставляя себя политическим партиям и правительственным организациям. Рабочие ассамблеи вступали в переговоры с владельцами предприятий, вырабатывая решения и посылая на переговоры трех человек: одного, чтобы говорить, и двух, чтобы слушать.

Они не выбирали лидера, хотя для координации с другими ассамблеями выбирали группы делегатов. Все решения принимались консенсусом, то есть единогласно, но без голосования. Американская писательница и социолог Марина Ситрин, одновременно участвовавшая в аргентинских протестах 2001 года и популяризировавшая горизонтализм в качестве революционной практики, определяла его не только в терминах прямой демократии, но и как преодоление отчуждения личности от собственных аффектов и творческих импульсов, как «аффективную политику».

Впоследствии Ситрин и Грэбер стали активистами (лидерами их, понятно, называть не политкорректно) движения по захвату Уолл-стрит в 2011 году. Их специфической миссией было обучение участников процессному анархизму: практике коммуникации и принятия решений с максимальным вовлечением и горизонтальностью. Как практиковать постанархию? Прежде всего, выстраивать коммуникации для достижения консенсуса. Базовая идея состояла в том, что на общем собрании вместо голосования вы пытаетесь выйти с предложением, которое бы устраивало всех или вызывало бы наименьшие возражения. Затем надо обозначить проблемные моменты, и в этом месте люди обычно начнут обсуждение и выдвинут дополнения или поправки. После чего должен следовать вопрос о том, хочет ли кто-то заблокировать предложение либо отойти в сторону. Последнее означает, что человек не готов сам участвовать, но не хочет мешать остальным. Блокирование равнозначно вето и применимо в том случае, если решение, по мнению применившего вето, нарушает основополагающие принципы группы — тогда процесс начинается заново.

По итогам нескольких волн глобального протестного движения левый фланг пришел к практическому пониманию анархии как «живого творчества масс» (впрочем, эта идея уже была у Бакунина), как процесса принятия решений на основе консенсуса и локальной самоорганизации без лидерства и иерархической структуры. Принимая эти принципы в качестве политической стратегии, анархисты были вынуждены пересмотреть и отношение к государству, отказавшись от прямой борьбы с ним в пользу импровизаций по изменению общества. Локально такие изменения, возможно, и произошли, но масштабировать и институционально закрепить их, не используя политические механизмы, сторонникам консенсуса пока не удалось.