Дистрибутизм отца Брауна

Дмитрий Карасев — о Честертоне-политике и Честертоне-писателе

Многим Гилберт Кит Честертон (1874–1936) известен как литератор с причудливым стилем, автор детективов об отце Брауне и нескольких парадоксальных романов. Но кроме того, он был политическим мыслителем и одним из главных теоретиков дистрибутизма — экономической доктрины, выросшей из социального учения католической церкви. Дистрибутизм критиковал государственный социализм и монополистический капитализм как две разновидности одной проблемы: концентрации собственности и средств производства в руках немногих. Дмитрий Карасев разбирается в том, как эти взгляды повлияли на прозу Честертона и прежде всего на образ отца Брауна.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

«Самое странное в чудесах то, что они случаются».

«Я могу поверить в невозможное, но не в невероятное».

«Все люди делятся на две части. Одни делят людей на две части, другие — нет».

«Если вы не понимаете, что я готов разнести вдребезги все готические своды мира
ради одного человеческого рассудка, то вы вообще меня не понимаете!»

«Да, творятся страшные вещи, и самая страшная из них — абсурд».

Неприметный приземистый толстоватый сельский (rustic) католический священник из Эссекса с нелепо большой головой (foolishly large head), круглым и бесстрастным лицом (round and stolid face), коротко остриженными каштановыми волосами (stubbly brown hair), в широкополой черной шляпе, видавшей виды рясе и с потрепанным зонтиком. Молчаливый, почтительно вслушивающийся в разговоры окружающих (listened to the conversation with respectful attention). Если бы не облачение, его легко можно было бы принять (как это и сделал Фламбо в «Странных шагах») за лакея, а не джентльмена. Весь его облик вызывал у окружающих, не знакомых с ним, ожидания неуклюжих действий и мыслей, замшелых церковных догм и предрассудков. «Пейн живо нарисовал его себе бормочущим молитвы, перебирающим четки или занимающимся каким-нибудь другим меланхолическим делом…» («Обреченный род» / «Злой рок семьи Дарнуэй»). Иногда отец Браун был настолько неприметным и терялся среди оживления окружающих, что буквально «сливался с мебелью». (Мотив неприметности, непримечательных профессий, «маленьких людей» — один из излюбленных у Г. К. Честертона, вокруг него выстроена не одна его детективная история, например «Невидимка», «Странные шаги», «Чудо „Полумесяца“», а на самом деле и многие другие, хотя и менее явно.)

И наоборот, в иных экстремальных ситуациях все тот же облик того же священника внушал окружающим мистический ужас на грани с отвращением и/или благоговение: одни (например, Опал Бэнкс из «Человека с двумя бородами», леди Маунтигл из «Алой луны Меру», Арт Олбойн из «Чуда „Полумесяца“»), в минуты отчаянья уповавшие на потусторонние силы, ждали от него мистической же поддержки и откровения; другие (например, нефтяной магнат Сайлас Вэндем и профессор психологии Вэр из «Чуда „Полумесяца“», Джон Бэнкс из «Человека с двумя бородами») в моменты всеобщего ужаса видели в нем чуть ли не отца Андерсена из «Хеллсинга» и считали его специально обученным охотником за душами людей, тронувшихся умом, «гипнотизером», «представителем самого черного суеверия»; третьи (инспектор Коллинз и секретарь Феннер из «Чуда „Полумесяца“», профессор-криминалист Крейк из «Человека с двумя бородами», френолог, а на самом деле сыщик, по фамилии Фрозо и Джеймс Хардкасл из «Алой луны Меру», доктор Барнет из «Обреченного рода») просто отмахивались от него как от бесполезного пережитка, «как бы вынырнувшевого из Средневековья», который по какой-то нелепой ошибке оказался среди них в «Прекрасную эпоху» (Belle Époque), время «моторов» (как тогда называли первые автомобили), финансистов, империй и кружевных зонтиков.

Первое впечатление часто обманчиво. За этим неуклюжим образом с вереницей сопутствующих стереотипов скрывается острый эмоциональный интеллект весьма здравомыслящего и умудренного жизнью человека, который по долгу профессии выслушал немало исповедей от кающихся душ «всех мастей», в том числе преступников. Эти исповеди, а главное, умение отличать искреннее раскаянье от показного сделали отца Брауна талантливым следователем-любителем (термины «частный детектив» или «сыщик» совсем для него не подходят). О его методе скажу ниже, все-таки главный герой любого детектива — это прежде всего именно его метод.

Здесь хочу отметить, что все детективные рассказы Честертона об отце Брауне выстроены по принципу «невозможного преступления», т. е. такого, которое не удается объяснить логически, без предположения о вмешательстве сверхъестественных сил. На самом деле, такие преступления лишь выглядят «невозможными» из-за парадоксов человеческого мышления и психологии (когнитивных искажений), мешающих увидеть улики, детали, осознать мотивы. Свидетели этих преступлений, душевный склад которых наглядно представлен автором в их диалогах и действиях, меньше всего ожидают решения от скромного непримечательного священника, которого стереотипически принимают за «профессионального мистика». Отец Браун же, напротив, «расколдовывает» эти преступления, девуалирует их мистическую составляющую и тем самым раскрывает, а иногда и предотвращает их. Дело не только в его внимании к деталям и остром уме, но и в глубоком понимании слабости, греховности человеческой натуры. «По правде говоря, меня не так уж волнуют духовные силы, мое дело — духовные слабости», — подмечает он. (В этой цитате, особенно в оригинале, — очевидная игра слов: «spiritual powers» можно перевести и как «сила духов» (мистические или потусторонние силы), которой противопоставляется «spiritual weaknesses», т. е. [людская] «духовная слабость» — читай: «место священника-следователя не там, где дух или духи сильны, а там где духовная слабость [мелочность] людей толкает на преступление».)

Еще один важнейший мотив детективов об отце Брауне — это противопоставление мистицизма и рационализма. Парадоксальным образом религия и житейский опыт отца Брауна снимают это противоречие. Вера в человеческий разум и разумность устройства мира не противопоставляется христианской вере в чудо (над которой посмеиваются многие персонажи детективов Честертона). Надеюсь, вынесенные в эпиграф цитаты позволят почувствовать этот мотив детективов об отце Брауне. Именно непонимание отсутствия противоречия между учением католицизма и рационализмом Декарта (наряду с другими более комичными оплошностями) выдают во Фламбо, переодетом священником в «Сапфировом кресте», грабителя:

«— Безбожники взывают теперь к разуму. Но кто, глядя на эти мириады миров, не почувствует, что там, над нами, могут быть Вселенные, где разум неразумен?

— Нет, — сказал отец Браун, — разум разумен везде.

— Кто может знать, есть ли в безграничной Вселенной… — снова начал он [Фламбо].

— У нее нет пространственных границ, но за границы нравственных законов она не выходит».

Парадокс в том, что холодный разум, расчет, у которого «не осталось ничего святого», тоже толкает на преступление. Чистый, ничем не ограниченный рационализм так же неприемлем для Честертона и отца Брауна, как и чистый мистицизм. Олицетворением подобного рационализма в детективах служит Франция:

«Аристид Валантэн был истый француз, а французский ум — это ум, и ничего больше. Он не был „мыслящей машиной“, ведь эти слова — неумное порождение нашего бескрылого фатализма: машина потому и машина, что не умеет мыслить. Он был мыслящим человеком, и мыслил он здраво и трезво. Своими похожими на колдовство победами он был обязан тяжелому труду, простой и ясной французской мысли. Французы будоражат мир не парадоксами, а общими местами. Они облекают прописные истины в плоть и кровь — вспомним их революцию.

Валантэн знал, что такое разум, и потому знал границы разума. Только тот, кто ничего не смыслит в моторах, попытается ехать без бензина; только тот, кто ничего не смыслит в разуме, попытается размышлять без твердой, неоспоримой основы».

Олицетворением антипода рационализма — мистицизма — в детективах, безусловно, служит Восток (учитель-индус из «Алой луны Меру», мусульманин [турок] Акбар из «Убийства на скорую руку» — нетрудно догадаться, что два вышеуказанных образа были эскизами, которые позднее слились в Мисисре Аммоне из «Перелетного кабака»). Олицетворением прагматизма в детективах о патере Брауне являются США и американцы. Новый свет даже становится местом действия некоторых из детективов, а-ля «I’m an Englishman in New York», только еще и в начале XX века. Олицетворением технического прогресса в детективах и романах Честертона выступает автомобиль, или «мотор», как его часто именуют персонажи. Автомобиль невозможен без смешения рационализма и прагматизма — и так же современный мир, насколько можно понять Честертона, невозможен без смешения рационализма, прагматизма, мистицизма и нравственного закона внутри (без морализаторства; люди все равно никогда не станут безгрешными).

В этом длинном предисловии упомянуты два других важных персонажа серии детективов, с которыми священник сталкивается не единожды: Аристид Валантэн — глава парижского сыска и один из величайших детективов своей эпохи («Сапфировый крест», «Сокровенный сад» / «Тайна сада») и Эркюль Фламбо (настоящая фамилия Дюрок; а досл. «фламбо» от фр. «факел») — гениальный вор, один из величайших преступников эпохи, считавший делом чести красть, не прибегая к убийству («Сапфировый крест», «Странные шаги», «Летучие звезды», «Честь Израэля Гау», «Грехи графа Сарадина», «Око Апполона», «Сломанная шпага», «Три орудия смерти», «Ошибка машины», «Дуэль доктора Хирша», «Тайна отца Брауна», «Тайна Фламбо»). В «Сапфировом кресте» все трое сходятся вместе: Валантэн под прикрытием преследует Фламбо, который также под прикрытием пытается украсть ценную реликвию (серебряный крест, украшенный сапфирами) отца Брауна, который, в свою очередь, также ловит Фламбо «на живца», используя крест в качестве приманки для грабителя. (Возможно даже, что Честертон планировал и остальные свои детективы построить вокруг взаимодействия в этом треугольнике, из которого победителем всегда выходит отец Браун.) Однако, и что действительно важно знать об этой троице: Валантэн — сыщик, ставший преступником и покончивший с собой в «Сокровенном саде», а Фламбо, наоборот, раскаявшийся преступник, ставший частным детективом (в большинстве детективных историй он выступает именно во втором амплуа — в качестве коллеги и друга Брауна, а не в качестве антагониста).

Этот парадокс Валантэна — Фламбо важен для понимания детективного метода отца Брауна. Многие знают, что за его литературный стиль Честертона прозвали «принцем парадоксов». Если коротко, то метод отца Брауна можно назвать эмпатичным перевоплощением в преступника:

«Я упорно думал над тем, как можно совершить его [преступление], — в каком состоянии должен быть человек, чтобы его совершить. И когда я знал, что чувствую точно так же, как чувствовал убийца, мне становилось ясно, кто он. Еще раз повторяю: я видел, как я сам, как мое „я“ совершало все эти убийства. Я думал и думал, как человек доходит до такого состояния, пока не начинал чувствовать, что сам дошел до него, не хватает последнего толчка. Это мне посоветовал один друг — хорошее духовное упражнение».

«— Не делают ли попытки перевоплотиться в преступника вас чрезмерно снисходительным к преступлению?

— Нет, это раскаянье впрок».

На идее о том, что расследование преступления «это раскаянье впрок», нужно остановиться и зафиксироваться. Через своего персонажа Честертон пытается донести простую идею: преступники ничем принципиально не отличаются от остальных, «от сумы и тюрьмы» не застрахован никто — см. шуточную и парадоксальную цитату из эпиграфа о том, что люди, увы, не делятся на две части и сама попытка такого деления ущербна до абсурда. Однако именно на ней (на допущении, что преступники — особая разновидность людей) была выстроена современная Честертону научная криминология, вплоть до попыток вывести предрасположенность к совершению преступлений из формы черепа (пародия на это — френолог-детектив Фрозо из «Алой луны Меру»).

«— Вот оно! — воскликнул он [отец Браун]. — Вот где наши пути расходятся. Наука — великая вещь, если это наука. Настоящая наука — одна из величайших вещей в мире. Но какой смысл придают этому слову в девяти случаях из десяти, когда говорят, что сыск — наука, криминология — наука? Они хотят сказать, что человека можно изучать снаружи, как огромное насекомое. По их мнению, это беспристрастно, а это просто бесчеловечно.

— Я не изучаю человека снаружи. Я пытаюсь проникнуть внутрь. Я — внутри человека. Я поселяюсь в нем, у меня его руки, его ноги, но я жду до тех пор, покуда я не начну думать его думы, терзаться его страстями, пылать его ненавистью, покуда не взгляну на мир его налитыми кровью глазами и не найду, как он, самого короткого и прямого пути к луже крови. Я жду, пока не стану убийцей».

Насколько можно понять Честертона, из-за неискоренимой греховности человеческой природы в сложной жизненной ситуации, да еще и во времена «анархии в мыслях», «когда старые боги умерли, а новые еще не родились», — преступником может стать абсолютно любой, хотя есть разные преступления и об этом ниже. И любой же может раскаяться. Раскаяние настоящего преступника и «раскаянье впрок» отца Брауна принципиально не отличаются. Поэтому среди друзей Брауна немало раскаявшихся бывших преступников. Все в некотором роде преступники, а честный до абсурда Израэль Гау творит вещи, от которых волосы дыбом встают. Одним словом, ни к чему делить все на «черное» и «белое»:

«Когда я пытался представить себе то душевное состояние, в котором крадут или убивают, я всегда чувствовал, что я сам способен украсть или убить только в определенных психологических условиях — именно таких, а не иных, и притом не всегда наиболее очевидных. Тогда мне, конечно, становилось ясно, кто преступник, и это не всегда был тот, на кого падало подозрение».

О своем детективном методе, своей «тайне» отец Браун рассказывает именно бывшему преступнику и другу Фламбо, а теперь частному детективу «на пенсии», осевшему в Испании «в обмен» на его собственную тайну. Много лет назад именно слова (даже проповедь), сказанные отцом Брауном Фламбо в «Летучих звездах», заставили его раскаяться и оставить воровское ремесло. Некоторых преступников, разоблаченных отцом Брауном до того, как это сделает полиция, он отпускает после вкрадчивого личного разговора — без сомнения, в надежде на то, что раскаянье неизбежно настигнет их. Одни из них пускаются в бега (как Джон Бэнкс из «Человека с двумя бородами»); другие добровольно сдаются в руки правосудия (как Уилфрид Боэн из «Молота Господнего»); третьи (как Калон из «Ока Аполлона») уходят с высоко поднятой головой, т. к. явных доказательств их преступления нет и вины они не признают; четвертые (как Фламбо или Майкл Муншайн/Лунатик из «Человека с двумя бородами») каются и продолжают жить честной жизнью. (Иногда в завуалированном виде «диалог» священника с преступником начинается еще в присутствии свидетелей, однако понятен его смысл лишь им двоим; он становится понятным и читателю после завершения чтения, поэтому хочется вернуться и перечитать реплики отца Брауна: «так вот что он имел в виду!», «вот на что он намекал!»)

Движемся дальше. В «Тайне Фламбо» отец Браун предлагает подразделять все преступления на выдающиеся и заурядные или мелкие, зачастую связанные с кражей. Примечательно, что, по его словам, вторые гораздо труднее раскрыть, чем первые, т. к. на них толкают мелочные же страсти. Выдающиеся преступления у Честертона во многом и часто ассоциируются с робингудством и направлены против наиболее богатых и почитаемых, тогда как заурядные преступления ассоциируются с ежедневным и обыденным обманом, которого предостаточно в рутинных экономических отношениях.

«Мелкое преступление гораздо труднее вообразить, чем крупное. Я имею в виду заурядные преступления вроде кражи драгоценностей, — сказал отец Браун. — Например, изумрудного ожерелья, или рубина, или искусственных золотых рыбок. Трудность тут в том, что нужно ограничить, принизить свой разум. Вдохновенные, искренние шарлатаны, спекулирующие высшими понятиями, не способны на такой простой поступок. Я был уверен, что пророк не крал рубина [„Алая луна Меру“], а граф не крал золотых рыбок. А вот человек вроде Бэнкса мог украсть ожерелье [„Человека с двумя бородами“]. Для тех, других, драгоценность — кусок стекла, а они умеют смотреть сквозь стекло. Для пошлого же, мелкого человека драгоценный камень — это рыночная ценность.

Стало быть, вам нужно обкорнать свой разум, стать ограниченным. Это ужасно трудно. Но иногда вам приходят на помощь какие-нибудь мелочи и проливают свет на тайну. Так, например, человек, который хвастает, что он „вывел на чистую воду“ профессора черной и белой магии или еще какого-нибудь жалкого фокусника, всегда ограничен. Он из того сорта людей, которые „видят насквозь“ несчастного бродягу и, рассказывая про него небылицы, окончательно губят его.

И вот когда я понял, что такое ограниченный ум, я уже знал, где искать его. Тот, кто пытался разоблачить пророка, украл рубин [„Алая луна Меру“]; тот, кто издевался над оккультными фантазиями своей сестры, украл ожерелье [„Человека с двумя бородами“]. Такие люди всегда неравнодушны к драгоценностям, они не могут, как шарлатаны высшей марки, подняться до презрения к ним. Ограниченные, неумные преступники всегда рабы всевозможных условностей. Оттого они и становятся преступниками.

Правда, нужно очень стараться, чтобы низвести себя до такого низкого уровня. Для того чтобы стать рабом условностей, надо до предела напрягать воображение. Нелегко стремиться к дрянной безделушке, как к величайшему благу. Но это можно… Вы можете сделать так: вообразите себя сначала ребенком-сладкоежкой; думайте о том, как хочется взять в лавке какие-нибудь сласти; о том, что есть одна вкусная вещь, которая вам особенно по душе…» [«Рубиновый свет»]

Простая классификация выдающихся и заурядных преступлений противопоставлена более сложной, представленной профессором-криминалистом Крейком, с которым спорит отец Браун:

«Прежде всего, все убийства можно разделить на рациональные и иррациональные. Сначала обратимся к последним, потому что они встречаются гораздо реже. Существует такая вещь, как мания человекоубийства, или, проще говоря, жажда крови. Существует также и иррациональная неприязнь, хотя она очень редко доводит до убийства. Затем мы переходим к подлинным [рациональным] мотивам; некоторые из них менее рациональны из-за романтизма или переживаний о былом. Чистая месть — это акт отчаяния. Так, отвергнутый любовник иногда убивает соперника, которого он не сможет заменить, или мятежник убивает тирана после того, как захват власти уже произошел. Но чаще всего даже такие поступки имеют рациональное объяснение. Убийцей движет надежда на лучшее. Такие злодеяния, которые составляют большую часть второй категории, можно назвать „обдуманными преступлениями“. Они опять-таки распадаются на две группы. Человек убивает либо ради того, чтобы завладеть имуществом другого человека путем грабежа или наследования, либо для того, чтобы помешать другому человеку совершать определенные поступки, как в случае убийства шантажиста или политического противника. И наконец, бывает убийство с целью устранения более пассивного препятствия — жены или мужа, чье существование мешает вести другую жизнь. Мы, криминалисты, считаем, что эта классификация достаточно тщательно продумана и при надлежащем применении учитывает все обстоятельства».

По словам отца Брауна, мотив убийства из «Человека с двумя бородами» не укладывается в классификацию профессора Крейка: «человек убил своего ближнего, практически незнакомца, по очень странной причине, возможно не имеющей прецедентов в человеческой истории» (ирония). Если коротко [осторожно, спойлер], раскаявшегося грабителя Майкла Муншайна / Лунатика убили, чтобы свалить на него вину за кражу драгоценностей и воспользоваться его мертвым телом как театральным реквизитом для обмана свидетелей. Настоящий убийца и грабитель прислонил мертвое тело, наряженное в очки и рыжую бороду (каким раньше пользовался Муншайн для маскировки), к окну, чтобы вызвать у свидетелей ощущение, что «грабитель» заглядывал в окно:

«Лицо, вынырнувшее из синей мглы за окном, было бледным или, возможно, побледнело из-за того, что оно прижалось к стеклу, а большие пристальные глаза, окруженные кольцами, придавали ему сходство с рыбой, заглядывающей из темно-синего моря в иллюминатор корабля. Жабры или плавники этой рыбы были медно-красными. В следующую секунду лицо исчезло.

— Я видела призрак, — со смутным облегчением призналась она [Опал Бэнкс]. — Меня напугал не он сам, а ужасная атмосфера распада, нечто вроде светоносных руин. Это было лицо, лицо в окне. Бледное, с выпученными глазами и похожее на изображения Иуды.

— Это он [Муншайн]! — взволнованно воскликнула она [Опал Бэнкс]. — Я видела его лицо в больших очках и с косматой рыжей бородой, как у Иуды. Я приняла его за привидение.

— Я хочу сказать, что в окно действительно заглядывал мертвец, — сказал отец Браун. — Мертвец, обошедший не один дом и заглянувший не в одно окно. Звучит жутко, не правда ли? Но в некотором отношении он являл собой противоположность призраку, ибо не был гротеском души, освобожденной от тела, а гротексом тела, освобожденного от души.

— Я очень хорошо знал убитого, поскольку был его другом и духовником. Так что — насколько это вообще в человеческих силах — я понимаю, что творилось у него в голове, когда он вышел из своего сада сегодня днем. Его душа была похожа на стеклянный улей, полный золотых пчел. Было бы недостаточно просто сказать, что он честно ступил на правильный путь. Он был одним из тех великих кающихся грешников, которые добиваются большего покаянием, чем другие своей добродетелью.

— Да бросьте, — нетерпеливо отмахнулся Джон Бэнкс. — В конце концов, он был осужденным преступником.

— Да, — сказал отец Браун. — Но именно осужденный преступник некогда в этом мире слышал обещание: „Ныне же будешь со Мною в раю“».

Привожу длинную подробную цитату не только из восхищения красотой языка, но и потому что в ней, точнее в истории «Человек с двумя бородами», а также в «Сокровенном саде» / Тайне сада» снимается противопоставление выдающегося и заурядного преступления и преступника, о котором говорилось выше. (И мы уже совсем близко подошли к дистрибутизму — будьте внимательны, если еще не заметили его следова или улик в тексте выше.)

Противоречие выдающегося и заурядного преступника снимается восклицанием сыщика Карвера:

«Какой конец… — бормотал сыщик Карвер. — После всех его приключений застрелили в пригородном саду, чуть ли не случайно, и кто? Биржевой маклер!»

Итак, Майкл Муншайн, раскаявшийся преступник, олицетворявший собой Робин Гуда или Роб Роя (о чем открыто говорится в рассказе), убит заурядным биржевым маклером, Джоном Бэнксом, помешанным на автомобилях (вечно в состоянии продажи старого и покупки нового — современно звучит?). Выдающийся, хотя и раскаявшийся преступник был убит заурядным и нераскаявшимся. О мотивах было сказано выше. На самом деле они лишь отчасти не вписываются в классификацию Крейка — в том отношении, что ни один заурядный преступник до Новейшего времени не убивал ради получения нового автомобиля. В более глубоком и метафорическом смысле Муншайн — душа, освободившаяся от тела, а Бэнкс — тело без души, хотя и живое, в отличие от убитого им Муншайна. Муншайн — старый мир, в котором было место выдающимся преступлениям, Бэнкс — новый мир, в котором заурядные преступления совершаются на каждом шагу финансами и корпорациями из тщедушных мотивов (хотя автомобиль также символизирует собой прогресс, который они принесли).

Свидетели недоумевают, почему же Муншайн не спрятал свою старую фальшивую бороду, которая могла его выдать, — единственное, что в итоге парадоксальным образом выдало преступление Бэнкса (знания отца Брауна о раскаянье и душе убитого не в счет, ведь их, как говорится, «к делу не пришьешь»). Отец Браун дает ответ, показывающий глубокое понимание им убитого:

«Ему больше не нужна была старая маска, но он ее не боялся, и для него было бы фальшью уничтожить фальшивую бороду. Это было бы все равно что спрятаться, а он не прятался. Он не прятался от Бога, он не прятался от себя. Он был весь на виду. Если бы его снова посадили в тюрьму, он был бы все равно счастлив. Он не обелился, он очистился. В нем было что-то очень странное, почти такое же странное, как гротескный танец смерти, в котором его протащили мертвым. Даже когда он, улыбаясь, прогуливался среди ульев, он был мертв в самом лучезарном и сияющем смысле слова. Он был недосягаем для суждений этого мира».

От себя добавлю, что сходство историй и биографий Фламбо и Муншайна слишком велико, чтобы не догадаться, что конец Муншайна мог стать концом Фламбо, но Честертон пожалел своего персонажа, дав ему возможность спокойно состариться и узнать тайну отца Брауна.

О сбежавшем и таким образом избежавшем наказания биржевом маклере, а также причинах преступлений в современную ему «Прекрасную эпоху» отец Браун говорит следующее:

«Мой друг, нет хороших или плохих социальных типов и профессий. Любой человек может стать убийцей, как бедный Джон, и любой человек, даже тот же самый грабитель, может стать святым, как бедный Майкл. Но есть один социальный тип, представители которого иногда бывают безнравственней, чем другие, и это — довольно неприятный класс дельцов. У них нет социального идеала, не говоря уже о вере; у них нет ни традиций джентльмена, ни классовой чести тред-юниониста. Когда он хвастал выгодными сделками, он ведь хвастал тем, что надул людей».

Что же касается снятия противоречия между выдающимся и заурядным преступлениями, а также парадоксального обмена бородами и телами без душ в «Сокровенном саде» / «Тайне сада», там все еще проще [опять спойлер] — у мертвого тела в закрытом со всех сторон саде убийца подменяет отрубленную голову, чтобы представить преступление «невозможным». И в этой детективной истории, как в известном детском стихотворении Г. Сапгира, важно, кто поменялся между собой головами. Голова Джилуса Брейна, американского миллионера-филантропа, готового инвестировать в любые футуристические проекты (вспоминаем лорда Айвивуда из «Перелетного кабака»), была подменена головой Людвига Беккера, преступника, недавно казненного на гильотине. Снова неполноценные тела, на этот раз не без души, духа, а без головы, т. е. без мозгов; уверен, честертоновская игра слов с фамилией Брейн понятна. Общий парадокс в том, что все головы, на самом деле, на своем месте, и в общем-то это одна преступная голова — по-моему, именно это и хочет аллегорически сказать Честертон. И чтобы увидеть это нужно лишь воспользоваться детективным методом еще одного созданного Честертоном детектива — Гэбриела Гейла («Поэт и безумцы», в оригинале «The Poet and the Lunatics», т. е. «Поэт и лунатики»), внешне безумного чудаковатого поэта и детектива-любителя: встать с ног на голову, чтобы хорошенько разглядеть безумный мир вокруг.

Итак, мы стоим вплотную к дистрибутизму и «слону в комнате» (напомню, именно верхом на слоне сбежал от преследователей председатель Союза анархистов Воскресенье), которого предпочитали не замечать в детективах об отце Брауне. Отец Браун говорит, «что всех этих людей убил я» и «кается впрок» по той простой причине, что жертвами серии детективов о нем очень, очень часто становятся политические противники Честертона — миллионеры, магнаты (часто американские), богатые потомственные крупные землевладельцы.

«Погибший лорд Больмер был очень бесцеремонный господин, необычайно бесцеремонный. Он был очень милостив с низшими и мог приглашать своего поверенного или архитектора на всякие домашние праздники и увеселения. Но в нем была и другая сторона, которая обнаруживалась перед ними едва они пробовали встать с ним на равную ногу… Существует нечто называемое „хамством господ“, и отвратительнее этого нет ничего на свете. „Я знаю, — сказал Фишер, — дворяне Ренессанса при Тюдорах были именно такими“. „Странно, что вы это говорите, — продолжал Крейн, — когда мы с ним разговаривали у меня явилось курьезное чувство, будто мы повторяем какую-то сцену из прошлого и что я действительно какой-то отщепенец, скитающийся по лесам, вроде Робина Гуда, а он действительно вышел в перьях и пурпуре из рамы портрета своего предка“ („The Hole in the Wall“/ „Дыра в стене“/ „Волчий лаз“/ „Прайоров парк“ из цикла о Хорне Фишере „Человек который слишком много знал“)».

Честертон, который сам предостаточно настрадался, как следует из его биографии, ничего не может сделать с этим крошечным классом сверхбогатых, возникших в «Прекрасную эпоху», когда он жил и писал, однако он может снова и снова убивать и грабить их на страницах своих книг и каяться в этих преступлениях. Тем самым «надежным основанием» для этого являются взгляды дистрибутизма, которые он разделял. По его мнению, именно монополизация частной собственности, средств производства и создание финансово-промышленных гигантов подталкивает маленьких людей, лишившихся собственности, к заурядным преступлениям, создавая непреодолимые биографические и психологические сложности. («Если мы хотим, чтобы бедняки уважали собственность, то мы должны дать им какую-то собственность, чтобы им было что уважать» из рассказа «Фамильный дурак» / «Белая ворона».)

Дистрибутизм — это экономическая доктрина, производная в том числе от социального учения католической церкви, постулирующая необходимость максимально широкого распространения частной собственности и средств производства, а не концентрации их под контролем государства (государственный социализм), нескольких отдельных лиц (плутократия) или корпораций (государственно-монополистический капитализм). Дистрибутизм противопоставляет себя социализму и капитализму, считая их в равной мере эксплуататорскими.

Подробнее о дистрибутизме можно прочесть в статье на википедии и далее в книгах Честертона «Очертания здравого смысла», «Что не так с этим миром», книгах Х. Белока «Государство рабов» («The Servile State»), «Эссе о восстановлении собственности» («An Essay on the Restoration of Property») и последующих авторов. Дистрибутизм можно считать идеей с неизрасходованным утопическим потенциалом, поскольку ни один режим и ни одно государство никогда не было выстроено целиком на его принципах. Единственным серьезным исключением были программы участия рабочих в капитале компаний (ESOP, Employee Stock Ownership Plan) — утилитарная попытка менеджеров корпораций использовать идеи дистрибутизма, чтобы добиться повышения производительности и лояльности сотрудников. Иногда дистрибутизм отождествляют с анархизмом, иногда, наоборот, с консерватизмом. Ни одно из этих отождествлений не верно.

От себя добавлю, что многие идеи дистрибутизма интересны, но не все могут быть однозначно приняты. Например, вооружившись данными экономической истории, как это сделал Роберт Бреннер, несложно понять, что мелкая собственность и идеалы средневековья препятствуют накоплению капитала, необходимому для технического прогресса. Одним словом, парцеллярное крестьянство Франции в раннее Новое время, близкое шуточному слогану Честертона «три акра и корова», в отличие от крупных землевладельцев («овцы съели людей») и пролетаризации в Англии и вынужденной миграции в города, внесло свой вклад в то, что капитализм возник именно в последней, а не в первой. Система гильдий, как показали Средние века и раннее Новое время, способствуют не повышению производительности и снижению цен на ремесленные товары, а поддержанию цен высокими за счет ограничения темпов производства и передачи ремесленных знаний. К отмене социальной защиты ради искоренения зависимости от «государства рабов» также много вопросов, что неизбежно, когда приходится выбирать из двух зол.

Но вернемся к отцу Брауну и положительной стороне дистрибутизма. Как было отмечено выше, излюбленными персонажами и часто жертвами преступлений в детективах Честертона становятся миллионеры (особенно американские), магнаты, бароны. В «Странных шагах» было предотвращено ограбление клуба избранных «Двенадцать верных рыболовов»:

«Вернон-отель, в котором „Двенадцать верных рыболовов“ обычно устраивали свои ежегодные обеды, принадлежал к тем заведениям, которые могут существовать лишь в олигархическом обществе, где здравый смысл заменен требованиями хорошего тона. Он был — как это ни абсурдно — „единственным в своем роде“, то есть давал прибыль, не привлекая, а скорее отпугивая публику. Если я хоть отчасти сумел передать атмосферу неприступного отеля, читатель, естественно, может поинтересоваться, откуда же я знаю все это и каким образом такая заурядная личность, как мой друг — отец Браун, оказалась в столь избранной компании. Ответ мой будет прост и даже банален. В мире есть очень древний мятежник и демагог, который врывается в самые сокровенные убежища с ужасным сообщением, что все люди — братья, и, где бы ни появился этот всадник на коне бледном, дело отца Брауна — следовать за ним».

В «Сокровенном саде» / «Тайне сада» расследуется убийство американского миллионера Джилуса Брейна; в «Крылатом кинжале» — серия убийств наследников богатого землевладельца; в «Чуде Полумесяца» — невероятное убийство, без сомнения, богатого реформатора Уоррена Уинда, славящегося умением «читать» людей с первого взгляда. А в «Небесной стреле» и «Призраке Гидеона Уайза» — серийное и тройное убийство миллионеров и магнатов: в первом жертвы — владельцы проклятой, по слухам, коптской чаши; во втором — угольные магнаты, собравшиеся чтобы расправиться с профсоюзом.

«В современном мире существует движение социалистов, имеющее своих сторонников и противников. Но почему-то наша пресса не замечает еще одного движения, не менее современного и мощного. Его цель — монополии и объединение всевозможных предприятий в тресты. Это тоже своего рода революция, и она во многом похожа на любую другую. Стороны, сражающиеся в ней, не останавливаются даже перед убийством. Промышленные магнаты, словно средневековые владыки, заводят себе придворных, личную охрану, наемных убийц и платных агентов в стане противника».

В «Преследовании синего человека» миллиардер Брэм Брюс нанимает частного детектива, чтобы спастись от готовящегося на него покушения, но тщетно. Мотив бега друг за другом по кругу, когда преследуемого невозможно отделить от преследователя, развит Честертоном в «Человеке который был Четвергом». Разумеется выбор цветов преследующих друг друга «человеков» неслучаен. (Скрывающегося, напуганного и маскирующегося миллионера Брэма Брюса в качестве заурядного преступника легко противопоставить бесстрашному и не скрывающемуся Муншайну/Лунатику, выдающемуся преступнику.) Многие состоятельные персонажи Честертона падают жертвой если не убийств и грабежа, то оккультной и спиритуалистической чуши — веры в пророков, проклятия и т. п. В общем, тема олигархов и их подковерных игр, доходящих и доводящих до абсурда, и преступлений у Честертона раскрыта. Не потому ли детективы об отце Брауне активно переводились и пользовались большой популярностью в России 1990-х?

Здесь нужно сконцентрироваться на другом. На том, что концентрация сверхбогатства на одном полюсе и сверхбедности на другом парадоксальным образом подталкивала оба полюса к заурядным преступлениям и вере в потусторонние силы («new age» конца XIX — начала XX в.), т. к. веры в собственные силы уже не оставалось. Следствиями монополий также были империализм и быстрый технологический прогресс, вплоть до религиозной веры в науку: «Признаться, я не вижу, чем ваше научное суеверие лучше суеверия мистического. Оба они превращают человека в паралитика, не способного пошевелить пальцем, чтобы позаботиться о своей жизни и душе», — говорит отец Браун.

Неестественная тяга многих персонажей Честертона к мистицизму вызвана страхом перед развитием технологий, которое, в свою очередь, если верить теоретикам Франкфуртской школы, вызвано страхом перед природой (естественной средой и внутренней человеческой природой) и стремлением ее подчинить. Дополнительным источником страха является столкновение широких групп населения с иными культурами и религиями в результате империализма их держав. Многие детективы и романы Честертона (особенно «Человек, который был Четвергом») пронизаны атмосферой неразберихи, беспорядка, абсурда и анархии — состояния, которое Э. Дюркгейм назвал общественной аномией. Старый мир рушится, его убивают, но призраки старого мира убивают и «королей нового мира» — богатейших магнатов, и это непреднамеренное последствие их обогащения.

«И в конце концов стыдно мне осуждать бедного Больмера, который понес заслуженное наказание, а мы, остальные, нет. Я имею смелость сказать, что каждая сигара, которую я выкуриваю, и каждая выпитая мною рюмка ликера прямо или косвенно получаются в результате разорения или угнетения бедных. В конце концов стоит только чуть-чуть порыться в прошлом, чтобы обнаружить эту „Дыру в стене“, эту огромную брешь в крепости английской истории. Она находится как раз под поверхностью тонкого слоя ложных сведений и ложного образования, точь-в-точь так, как черный, запятнанный кровью колодец находится под слоем мелкой воды и водяных растений. О, лед тонок, но он держит, он достаточно крепок, чтобы выдержать нас, когда мы наряжаемся монахами и танцуем на нем, подражая причудам милого старого средневековья. Мне сказали, что я должен облечься в маскарадный костюм, и я надел маскарадный костюм по своему вкусу и фантазии… Я надел единственный костюм, подходящий, по моему мнению, для человека рожденного в благородном сословии и еще не совсем утратившего благородные чувства… „Дерюга“, — сказал он».

Приведенная цитата объясняет не только гибель старого аристократического мира, не всегда и не во всем симпатичного, но и переход Честертона от его первого персонажа-детектива Хорна Фишера с сильным автобиографическим уклоном к отцу Брауну — Фишер объясняет, почему нарядился средневековым отшельником, каким позднее будет изображаться отец Браун.

Стоит отметить сходство детективов об отце Брауне и детективного сериала «Коломбо». Сходство это не исчерпывается образами лишь на первый взгляд скромных заурядных сыщиков; Коломбо, как и Браун, нередко расследует убийства богачей, которых в сериале зачастую играют знаменитые актеры. У Ф. Моретти в «Дальнем чтении» есть примечательная глава, анализирующая записки о Шерлоке Холмсе и объясняющая, как детективы о нем стали каноном этого жанра благодаря различимости улик (т. е. внимательный читатель может потягаться с великим сыщиком). Не во всех детективах Честертона такие улики есть. Честертон берет психологизмом, мистицизмом, иногда комизмом и, безусловно, парадоксами, с которыми сталкиваются не только герои, но и читатели. Его упражнения по расколдовыванию помогают привести душу и ум в порядок.

Еще глубже контекстуализирую отца Брауна среди других главных героев детективов, предположив, используя интуиции Моретти, что их можно разместить на одной оси: от таинственного и мрачного, почти трагичного, недосягаемо-гениального детектива с холодным рассудком до скорее комичного, нелепого, почти безумного детектива, раскрывающего дела почти чудом. Крайними точками этого континуума будут Шерлок Холмс, с одной стороны, и Дирк Джентли — с другой.

Глядя на эту картинку легко понять, на каких авторов детективов и их персонажей точно повлиял или мог повлиять Честертон. Для меня меня было открытием, что прообразом Дирка Джентли, вероятнее всего, был Гэбриел Гэйл, не говоря о том, что прототипом доктора Гидеона Фелла Джона Диксона Карра стал сам Г. К. Честертон. Прототип отца Брауна также известен: им стал знакомый священник Честертона — Джон О’Коннор, который, в свою очередь, написал книгу «Отец Браун о Честертоне» (об этом также можно прочесть в википедии). Чего в википедии не прочесть, так это того, что, прежде чем Хорн Фишер окончательно переоденется в дерюгу и станет отцом Брауном, можно отыскать эскизы этого персонажа по фамилии Браун в детективных историях, предшествующих циклу о нем (пять сборников, начиная с 1910 г.) — это то майор Браун («Потрясающие приключения майора Брауна» из сборника «Клуб удивительных профессий» 1901 г.), то пожилой «индийский полицейский» Браун (из сборника о Хорне Фишере «Человек, который слишком много знал»). Одним словом, не О’Коннором единым.

Если вы смотрели «Достать ножи-3: Воскрешение покойника», то не могли не угадать там влияние Честертона и его персонажа, хотя герои наперебой говорят о Джоне Карре (наверное, в этом тоже есть своеобразная ирония). Кто-то говорит «убийство в стиле По», а я говорю: отец Браун и дистрибутизм, сейчас последний очень кстати — думаю, его воскрешают.

Намеренно не буду здесь ничего говорить о том, как велик Честертон. Из последнего: наткнулся на книгу Моода Эльмера, переводчика на английский Л. Толстого, в которой он сравнивает Честертона по величине со Львом Николаевичем. Наверное, потому, что Честертон изучал Толстого (см. «Tolstoy and the Cult of Simplicity»). Хотя, как по мне, учитывая тягу Честертона к иронии, мистике и наказанию по заслугам сильных мира сего, уместнее сравнение с Булгаковым. Однако ужас, создаваемый Честертоном на страницах своих произведений, совсем другой, хотя и не менее ужасный. Важным, на мой взгляд, источником для понимания этого служит эссе Борхеса «О Честертоне», где объясняется, чем ужас потустороннего и безумного у Честортон отличается от ужаса Э. А. По.

В завершение стоит добавить, что детективы об отце Брауне не раз переводились на русский язык разными переводчиками, и это наложило свой отпечаток. Разные переводы создают несколько разную атмосферу и даже образ главного героя. Поэтому я, пока писал этот текст, испытал немало сложностей с цитированием — цитаты, какими запомнил и выписал себе, не хотели сходиться с тем, что удавалось найти в электронных версиях. Приходилось обращаться к оригиналу или искать тот самый перевод. В целом удивляюсь, почему оригиналы О. Генри и С. Моэма часто используют при обучении английскому, а тексты Честертона — почти никогда, хотя они ничуть не уступают в выразительности и богатстве языка, ну или мне не встречалась такая практика.

Закончу цитатой.

«Мистеру Маглтону приходилось читать рассказы и романы о великих детективах, которые сидят в своей библиотеке как некий интеллектуальный паук и плетут сеть теоретических построений, охватывающую весь мир. Он был готов к тому, что окажется на уединенной вилле, где его встретит эксперт в лиловом халате, или в мансарде, где этот чародей курит опиум и сочиняет акростихи, в огромной лаборатории или одинокой башне. Но, к вящему своему изумлению, у края причала на людном пляже он встретился с маленьким коренастым священником в шляпе с широкими полями и с широкой улыбкой, который в тот момент прыгал по песку со стайкой бедных детей, весело размахивая деревянной лопаткой».