Священные обязанности

О трактате Симоны Вейль «Укоренение»

Трактат «Укоренение», один из последних текстов Симоны Вейль, занимает особое место в ее наследии и требует к себе особого внимания, уверен Антон Прокопчук. По просьбе «Горького» он написал об этой книге, и получилась не столько рецензия, сколько вдохновляющее напутствие читателю.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Симона Вейль. Укоренение, или Введение в Декларацию обязанностей по отношению к человеку. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026. Перевод с французского Петра Епифанова

Трактат «Укоренение» — один из последних текстов Симоны Вейль, что уже подталкивает рассматривать его как завещание. Считается, что все основные мотивы ее творчества здесь сходятся воедино. В известной мере так и есть. С другой стороны, работа не была завершена при жизни, не задумывалась как главный труд и даже не предназначалась для широкой печати. Да и всего многообразия тем, намеченных в статьях и «Тетрадях», она никак не исчерпывает. Подобно большинству других сочинений Симоны, это — живой отклик на конкретные события и теоретические вызовы, а не попытка систематического изложения накопившихся идей. Безусловно, в доступном сегодня виде книга занимает важное, даже ключевое, но все-таки особое место в наследии мыслительницы. А значит, требует пристального внимания.

«Укоренение» уже выходило по-русски 26 лет назад в киевском издательстве «Дух і Літера». Нынешняя публикация предлагает читателю гораздо больше, чем новый перевод, выполненный специалистом и большим энтузиастом своего дела Петром Епифановым. Присутствие заботливого куратора ощущается почти на каждой странице. Текст сопровожден ценными комментариями, а также фрагментами, по мысли переводчика относящимися к работе над трактатом. Все это помогает увидеть место «Укоренения» как в контексте эпохи, так и в творчестве Симоны (которую я предпочитаю называть по имени не из фамильярности, но для благозвучия). Решения составителя не вызывают возражений, совсем наоборот. Факт в том, что перед нами не просто новое переложение уже доступного текста, а сложный документ, несущий на себе явный след собственной истории.

Уместно здесь же отметить «исторические параллели» Епифанова, которые он порой добавляет к обычным затекстовым примечаниям с одной простой целью — изменить современный мир при помощи идей француженки. Он «твердо убежден не только в моральной, но и в методологической ценности ее подходов для анализа социально-политических реалий и для выстраивания актуальных политических программ и проектов (естественно, в духе творческой свободы, которой требует усвоение наследия Вейль восемь десятилетий спустя после ее смерти, в чрезвычайно изменившемся мире). Подстрочные комментарии в ряде случаев представляют собой попытку экстраполировать ее суждения на те или иные ситуации из прошлого и настоящего. Пусть такой стиль работы с текстом покажется кому-то не вполне академичным, но это именно то активное чтение, которого, несомненно, и желала Симона для своих трудов».

Ее идеи вообще довольно часто провоцируют именно такой способ освоения. Сама она признавалась: «я чувствую какую-то растущую внутреннюю уверенность, что есть во мне что-то вроде золотого запаса, который надо передать». Она не делала различия между теорией и практикой, а ценность всякого знания измеряла его способностью приблизить человека к благу. Она глубоко интересовалась историей, вот только искала в прошлом знаки чего-то всеобщего. Исторически специфическому она часто не придавала значения, считая наносным, побочным, вредным, а то и опасным. Ей не составляло труда объединять в своего рода philosophia perennis идеи древних греков, восточных мудрецов, новозаветных авторов, средневековых монахов и мыслителей Нового времени. Она не боялась анахронизма, когда вычитывала евангельские истины из диалогов Платона, а ключ к ХХ веку обнаруживала в «Илиаде». Тексты минувших дней она воспринимала так, словно в них почти в готовом виде содержатся ответы на самые острые сегодняшние вопросы.

Вот эта «неаккуратность» обращения со знанием о прошлом, которую иногда вменяют Симоне критики, но которой не стесняются многие адепты, на самом деле была сознательным выбором, имевшим серьезные философские основания. Такой подход происходит из принципиального различения двух реальностей.

«Есть реальность, находящаяся вне мира, то есть вне пространства и времени, вне духовного мира человека, вне всякой сферы, доступной для человеческих возможностей.

Этой реальности соответствует в сердце человека требование абсолютного блага, живущее в нем всегда и не находящее для себя никакого предмета в этом мире.

Она также проявляется в этом мире через нелепости, через неразрешимые противоречия, с которыми сталкивается человеческая мысль всегда, когда вращается только внутри этого мира.

Подобно тому как реальность этого мира является единственным основанием фактов, так другая реальность есть единственное основание блага.

Только от нее нисходит в этот мир всякое благо, способное в нем существовать, всякая красота, всякая истина, всякая справедливость, всякая законность, всякий порядок, всякое подчинение человеческого поведения обязанностям».

С другой стороны, существует мир необходимости, где действуют естественные законы причин и следствий. В этом-то мире и разворачивается история человеческих дел. Ее главный сюжет — утоление земных потребностей тела и души. Это не падший мир однозначно греховной материи: он причастен добру, которое, однако, происходит из-за его пределов. Сама по себе история поэтому учит мало чему хорошему, диктуя лишь законы насилия, стяжательства славы и власти. Живущее в каждом из нас требование абсолютного блага — неземная и, стало быть, неутолимая потребность. Она не зависит от природы или истории, но на разные лады, от эпохи к эпохе, побуждает человека прислушаться к потусторонней благодати, чтобы освободиться от принуждения «силы тяжести».

Симона прекрасно понимает, как немилосердно устроен естественный мир. В трезвости взгляда на политическую прагматику она не уступает Макьявелли. Все же она не просто так интересуется историей и хорошо знает, как обычно все бывает на самом деле. Идеологические манифесты всех мастей она видит буквально насквозь, а начитанность в философской классике не мешала ей на собственном опыте узнать, чем живут рабочие у станка, крестьяне в поле и солдаты на войне. Об этом следует помнить всем простодушным «реалистам», не читавшим ничего сложнее ленты новостей, которые то и дело бросают ее построениям упрек в «наивности». Это слово употребляют по-разному, поскольку его значение в обыденной речи размыто. Но, как его ни трактуй, оно все равно бьет мимо цели.

С одной стороны, программа обязанностей по отношению к человеку — предельно конкретная и приземленная, особенно на фоне куда более абстрактной идеи прав человека, с которой она спорит. Уже по названию книги ясно, что в центре внимания — утрата человеком жизненно необходимых ему корней: исторических, общественных, культурных способов утоления земных потребностей. Иначе говоря, обусловленных законами подлунного мира. Нам не обещают никакого рая на земле, ведь это невозможно по определению. Абсолютное благо не терпит относительности. Но точно так же не идет и речи о том, чтобы закопаться в бренную землю окончательно. Образ питательных корней Симона использует последовательно и точно, не забывая, что ветви свои живое дерево протягивает к небесам.

Все дело в том, чтобы защитить простую идею: основой всякой формы общежития должно служить требование безусловного уважения к каждому человеку. Любой коллектив, от сельской общины до государства, существует для того, чтобы обеспечить своим участникам внимание и заботу, в которых они нуждаются. В сущности, это весьма древняя идея, отсылающая к почтенной традиции мыслить целью человеческого общения «благую жизнь». Ее великие приверженцы не питали иллюзий относительно того, как далека от идеалов действительность. Вся соль в критериях ее оценки: волнует ли нас, как должно быть, или только то, как бывает «на самом деле».

С другой стороны, Симона пишет достаточно просто, словно отбрасывая всякий устоявшийся жаргон политических партий и философских школ. Однако не следует питать иллюзий: она прекрасно — пусть и пристрастно — знает европейскую, да и мировую интеллектуальную традицию, но часто рассуждает из намеренно непривычной, нетрадиционной, и в этом смысле революционной перспективы. Неподготовленной публике может быть сложно оценить всю новизну поднимаемых вопросов и предлагаемых ответов, а подготовленной — уследить за лихими поворотами чрезвычайно самостоятельной, но не слишком систематической мысли. Спасают ситуацию неподдельная искренность и прямота Симоны. Даже самые неожиданные и неочевидные из ее идей цепляют буквально за живое, и вот уже читатель внимает каждому слову, будто бы речь о его собственных переживаниях. Стоит учитывать, что и в таких, отзывающихся в нас непосредственно пассажах, она в то же время ведет напряженный диалог с классиками.

Конечно, в «Укоренении» полно мест, которые без натяжек воспринимаются как комментарий к сегодняшним событиям. Однако много в нем и такого, что ускользает от нашего понимания, поскольку слишком утоплено во французском контексте 1940-х. Отдельные слова или интонации запросто могут вызвать негодование, протест и несогласие у современного читателя. В такие моменты следует помнить, что главное здесь — не актуальное или устаревшее, а вечное, пробраться к которому можно лишь сквозь преходящее. Для этого полезно не только изучить контексты прошлого, но и оставить позади собственные предубеждения настоящего времени.

С этим противоречием между специфическим и всеобщим связана личная дилемма Симоны, теоретически разрешить которую она как раз и пыталась в «Укоренении». Она яростно обличала пороки современного государства и мельчайшие намеки на сакрализацию общества. Священен сам человек, твердила она, а не идея уникальной личности и не коллектив как единство многих. При этом она не была затворницей и всегда стремилась к людям, но принципиально оставалась одиночкой. Она искренне стремилась войти в лоно Церкви, но и на смертном одре отказалась принимать крещение, побоявшись вполне принадлежать даже христианской общине. И дело тут вовсе не в ее сомнениях или непокорности.

«Единственным посредством, через которое благо может, покинув свое жилище, сойти в среду людей, являются такие люди, чьи внимание и любовь постоянно обращены к этой другой реальности.

Хотя она и недосягаема для всех человеческих способностей, человек имеет власть обращать к ней свое внимание и свою любовь».

Говоря о Симоне, слово «святая» вспоминают чаще других. Разумеется, тут же сопровождая его дежурными «почти» и «едва ли не». И это понятно: святость мы склонны понимать как полное безгрешие, а в такое мы не верим. Так не бывает и никогда не бывало, что знал уже во всех отношениях приятный уроженец Назарета по имени Иисус. Спустя много лет Иммануил Кант назвал святость божественным состоянием полного соответствия требованиям морального долга. Примерно так же теперь относимся к святости и мы, разве что в наши приземленные времена она, как и все недостижимые идеалы, окончательно утратила воспитательную ценность.

Есть у этого и другая сторона, на которую полезно взглянуть в исторической перспективе. Многие цивилизации прошлого, вроде эллинистического Востока или латинского Средневековья, были устроены таким образом, что в них имелось место не просто для одиноких мечтателей, а для целых общественных институтов, которые несли бремя спасения за все остальное человечество, занятое банальным выживанием. Жизнь в отрыве или некотором отдалении от повседневности, по небесным, а не земным законам, допускалась и даже поощрялась. Святые, аскеты, монахи и другие приближенные к священному сообщали мирянам благодать, словом и делом напоминая, что не хлебом единым жив человек. При этом, конечно, братья и сестры не только сидели целыми днями в кельях, но и трудились на благо окружающих. Как, например, последователи дорогого сердцу Симоны Франциска Ассизского.

Теперь мы плохо помним о положительной роли, которую сыграли эти небесные институты в земной истории (за исключением разве что монашеских традиций пивоварения). Гораздо приятнее по поводу и без вспоминать о кострах инквизиции, крестовых походах и прочих гекатомбах. И не важно, кто именно участвовал во всех этих мероприятиях, кто их поощрял и по каким резонам. На все неудобные возражения историков у нас готовы риторические вопросы в духе «и как ваши святые все это допустили?». После всех религиозных войн и бесчинств «за праведную веру» любое искреннее притязание на святость воспринимается как фальшь, вызывая самые страшные подозрения.

Конечно, освободившись от иллюзий традиционных религий, убивать и бесчинствовать люди не разучились. Совсем наоборот, веский повод для этого запросто находится даже в мире прогресса и наук. Ведь свято место пусто не бывает. Просто теперь на доступ к спасительному знанию претендует великое множество других институтов, куда более откровенных в своем деловитом цинизме: от психоаналитиков и финансовых коучей до академической науки и профессиональной политики.

Все они уверяют, будто доступное им знание охватывает мироздание целиком. Фактически же все это — осколки распавшегося космоса, более или менее обширные, но все же самостоятельные сферы шизофренической современной жизни. Их относительно простые схемы, предлагающие объяснить все на свете, призваны сгладить тоску современного человека по смысловому единству. Проблема в том, что в него больше никто не верит.

Симона же была одной из тех, кто не утратил веры в абсолют, даже прекрасно понимая, что случилось сегодня с философией и религией. Она отнюдь не была безгрешной, но была светской святой. Ради того, чтобы отыскать в изменчивом историческом мире знаки присутствия вечной благодати и указать на них остальным, она в буквальном смысле пожертвовала земной жизнью. Отсюда вся «неловкость» от ее «морального превосходства», которую вполне предсказуемо испытывают во времена, когда, кажется, уже нет ничего святого. Отсюда же все несостыковки и опасные практические следствия, которые с легкостью усматривает в ее текстах просвещенный читатель, слишком буквально воспринимая идеи вроде обязанностей по отношению к человеку, упразднения политических партий и, разумеется, подозрительную в своей беспощадности критику модерна.

Симону при этом трудно без оговорок назвать правоверной христианкой. Греческая древность ценна ей так же, если не сильнее, чем библейская, а Евангелия для нее стоят вровень с диалогами Платона или Упанишадами. Читатель «в теме» может расслышать у нее и совсем неортодоксальные мотивы, созвучные гностицизму, антиномизму, дуалистическим ересям вроде манихейства или веры катаров, а также многочисленным религиозно-политическим течениям эпохи Реформации. Как видно, все это — доктрины турбулентных, переходных времен, эпох духовных и социальных поисков. Не обходится и без отдельных элементов «гражданских религий» Нового времени вроде социализма, позитивизма, анархизма, национализма, а то и либерализма — отдельные высказывания Симоны заставляют вспомнить не то что Прудона с Марксом, а Локка и французских республиканцев.

В конце концов, таков неизбежный порок любого высказывания о вечном: оно возможно лишь во времени, изнутри некоторой традиции, а стало быть, вынуждено нести след своих пространства и эпохи. Конечно, все эти переклички важно учитывать в серьезной работе с текстами, но сами по себе они не продвинут читателя к настоящему пониманию. Точно так же, как назвать Платона идеалистом или восстановить его биографию — не значит проникнуть в суть его идей. В случае Симоны с ярлыками нужно быть вдвойне осторожными. Ее высказывания действительно любят, и не без оснований, апроприировать разные идеологи, от крайне левых до крайне правых, от революционеров до реакционеров. Однако результат во всех случаях оказывается противен духу ее мысли. Ее идеи нельзя пристроить ни к какой из земных идеологий (включая «антиидеологические»), поскольку из исторических текстов она стремится выудить вечную истину. Эти идеи не от мира сего, но к нему — от мира иного.

Вот почему она склонна запросто переходить от устройства мироздания к обсуждению роли прекрасного в повседневной жизни, а отсюда — к вопросам переустройства трудового быта рабочих и крестьян. Она непроизвольно связывает заново то, что нам кажется отдельными сферами, но рассматривает их в общем соответствии благу. И это еще один знак того, что Симона не считает посюсторонний мир обреченным и недостойным спасения. Его жестокость и несправедливость — не данность, а результат пренебрежения абсолютной мерой человеческих дел. Мало кто помнит, но знаменитый диалог «Государство» (озаглавленный так совсем не автором) тоже повествует не об отдельно взятой сфере политики, а о благе в конкретных его преломлениях — в душе и в полисе. Как, в общем-то, и все произведения великого философа.

Вот в каком ракурсе полезно рассматривать рассуждения Симоны о священных обязанностях. Это не проповедь и не манифест, а речь свободного человека, свидетельствующая об абсолютном благе в конкретной исторической ситуации. Как и всякая живая речь, она не свободна от противоречий, движущих мысль вперед. «Укоренение» — это, если угодно, «сократический монолог». Сократ, как и Христос, остается невыносимым для нас нравственным примером. Следовать за ним каждому человеку смертельно опасно, да и просто невозможно, пока в подлунном мире действует инерция естественных законов. Однако каждый может начать с малого: прислушаться к их словам, хотя бы для этого и потребуется продраться сквозь исторические терни.

К счастью, слова Симоны сказаны совсем недавно, буквально вчера, и потому гораздо лучше поддаются толкованию (тем более когда под рукой замечательные комментарии переводчика). Современники не были готовы внять ее словам, и Симона понимала это, обращаясь к неизвестному, вероятно еще не родившемуся тогда читателю. Быть может, время этого читателя и правда наступило в XXI веке, как предсказывал С. С. Аверинцев. И тогда из монолога ее страстное разыскание истины превратится в реплику диалога о самом главном. Диалога о вечном сквозь века.

Вне всякого сомнения, она способна и вдохновить, и утешить, и подать пример, и одарить читателя целой россыпью драгоценных мудростей. И все-таки, по моему скромному мнению, Симона достойна того, чтобы к ее наследию относились не как к удобному ответу на все вопросы, а как к неудобному вопросу, который требует ответа от нас. Ее творчество — это живой источник незаурядных, еще не вполне понятых идей и озарений, обещающих новые пути познания человеческого мира. Не самого по себе, как он есть, а из перспективы безусловного всеобщего блага.

Конечно, отважиться на такое познание сегодня могут лишь самые сильные духом, но будущее духа — в руках отважных. Возможно, что и не только его. Ведь, как уже неплохо известно, познание действительности бывает единственным доступным человеку способом ее преобразования в лучшую сторону. При всех издержках у этой ситуации есть и свои плюсы. Чтобы проверить свои силы, читателю не требуется примерять на себя судьбу Симоны Вейль или пытаться полностью соответствовать ее увещеваниям. Достаточно сделать первый шаг навстречу: отнестись к ее интеллектуальному вызову со всей серьезностью и вниманием, словно к спасительному зову небесной благодати.