Оригинал материала
Если увидишь ее лицо
Англо-индийские готические рассказы по субботам
«Горький» продолжает публиковать подборку англо-индийских готических рассказов, переведенных магистрантами НИУ ВШЭ «Литературное мастерство» под руководством Игоря Мокина (ранее уже вышли первый из них с предисловием составителей и второй). Сегодня предлагаем вниманию наших читателей рассказ Битии Крокер «Если увидишь ее лицо».
Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.
* * *
Бития Крокер
Если увидишь ее лицо
If you see her face, by Bithia Mary Croker (1906)
Перевод Анны Литвиновой
* * *
В толпе людской я голос услыхал:
Того, кто звал напрасно.
Из «Казарменных баллад» Р. Киплинга
Эсквайр Дэниел Грегсон, официальный агент британского правительства при семилетнем радже княжества Унамор, и его младший помощник Перси Горинг направлялись на Великий дурбар* в Дели. Мистер Грегсон состоял на государственной службе уже двадцать пять лет. Человек он был крепкого телосложения, с крепкой шеей и крепким нравом.
За красное лицо, бледные глаза навыкате и грозного вида густые брови его прозвали «Креветкой». Впрочем, он был блестящим финансистом: честолюбивым, проницательным и решительным, а подчиненные его скорее боялись, нежели любили. Молодому же Горингу только исполнилось двадцать шесть, а потому земельные налоги, торговля опиумом* и даже служебные надбавки занимали его куда меньше, чем разговоры о хорошей охоте или удавшемся бале.
Путешествовали они по местной железной дороге с подобающей торжественностью: в золоченом царском вагоне. Сам раджа заболел ветряной оспой и остался во дворце. Он горько плакал: теперь он не поедет на великое зрелище со своим ученым наставником и другом, не нарядится по этому случаю в новый бархатный кафтан и драгоценные украшения, не услышит орудийных залпов в свою честь. Хоть и совсем дитя, в тонкостях правил салюта* он уже разбирался отменно!
Между тем советник и его спутник прекрасно обходились без раджи. В тот погожий ноябрьский день, окруженные корзинами с провизией, коробками сигарет, ящиками со льдом и прочими необходимыми для путешествий вещами, они неспешно продвигались вперед миль на десять в час. Около четырех часов пополудни поезд внезапно остановился — но не на станции, а в глуши; рядом, у проселочной дороги, стояли лишь глиняная лачуга да белые воротца. Остановка затянулась. Мистер Грегсон высунул раскрасневшееся лицо в окно и гневно потребовал объяснить причину задержки.
— Прощенья просим, сэр, — ответил кондуктор-метис, — на путях авария, мост смыло. Ехать никак нельзя.
Мистер Грегсон окинул взглядом остановку: пыльная изгородь из кактусов, белые телеграфные столбы, равнина покрытая жухлой травой, черные козы да опушка леса вдалеке.
— Есть ли поблизости деревня? Или бунгало для проезжающих? — спросил советник, хотя ему следовало бы сообразить, что спрашивать напрасно.
— Боюсь, нет, ваша милость. Если ваша милость изволит подождать, мы немедля отправим посыльного на ближайшую станцию, чтобы он телеграфировал на железнодорожный узел. Оттуда пошлют поезд, он придет с той стороны моста и заберет вас завтра к полудню.
— Что же, по-вашему, нам тут сидеть и ждать? — возмутился мистер Грегсон. — Прелестно, нечего сказать! Я пошлю такую служебную записку начальнику дороги, им всем мало не покажется! — сказал он, повернувшись к Горингу. — Сейчас четыре часа, и если мы ничего не предпримем, то просидим здесь до завтрашнего полудня. На дурбар опоздаем, придется отбивать телеграмму: «Вынуждены отсутствовать».
— А нельзя ли здесь поохотиться? — спросил Горинг у кондуктора, спрыгивая на землю и разминая затекшие ноги. — Дичь водится? Антилопы? Гарны?
— Ах, кстати! — воскликнул мистер Грегсон. — Где-то здесь, в селении Кори, у раджи есть охотничий домик. Можем переночевать там.
— Да, ваша милость, — почтительно подтвердил один из слуг. — Только до него четыре косса* по проселку, да и места вокруг — беднейшие во всем княжестве.
— Я бы предпочел остаться здесь, — сказал Горинг. — Поохотимся немного, вернемся, отужинаем и заночуем в поезде. Будет славненько; вдвое уютнее, чем в какой-нибудь ветхой лачуге.
— Я отправляюсь в Кори, — отрезал советник, не терпевший возражений. — Дом содержится исправно, а я в нем еще не бывал. Замечательный повод его осмотреть.
— Это же четыре косса пути! И как мы повезем багаж, постели и провиант?
— Ку́ли*, — коротко ответил Грегсон. — Велите им отправляться поживей, — приказал он старшему слуге властным взмахом руки.
— Нам не на чем доставить вас, ваше сиятельство, — низко поклонившись, промолвил услужливый камердинер. — Ни пони, ни даже экки*… Разве что покровитель бедных снизойдет до деревенской арбы? (Сие есть не что иное, как длинный плетеный короб на двух деревянных колесах, который тащит пара волов.)
— Право, не думаю, что эта затея стоит таких хлопот, — настаивал Горинг, жадно поглядывая на болотце, где наверняка водились бекасы. — Прогулочка будет та еще, а вы и так их не жалуете.
— Оставайтесь здесь, если вам угодно, — с великой важностью ответил мистер Грегсон; он не любил гулять пешком, но куда сильнее не любил, когда ему перечат.
Поскольку вся свита (не говоря о караване с провиантом) обязана была сопровождать советника, Горингу пришлось подчиниться; возразить своему властному спутнику он не смел. Тот же, с презрением отвергнув убогую телегу, двинулся в Кори пешком, вслед за вереницей кули.
Песчаная проселочная дорога вилась через безрадостную, унылую местность, где убогие пастбища сменялись топями, озерцами, высоким тростником и бурой травой. Повсюду бродили стада тощего скота, степенно вышагивали белоснежные цапли, и важно, почти торжественно кружились друг перед другом высокие журавли-красавки.
Край поистине пустынный и угрюмый: никаких признаков жизни — лишь пара убогих хижин да кусты колючки. Наконец впереди показалась невзрачная деревня — когда-то процветающее селение при ныне брошенном охотничьем дворце, изящные каменные шпили которого виднелись за высокой стеной; угодья при дворце занимали огромную площадь, и обустройство их, вероятно, стоило лакхи* рупий.
Появление двух сахибов в этом захолустье, разумеется, было событием необычайным; а слава мистера Грегсона — настоящего «бурра-бурра сахиба»* — опередила его благодаря кули, следовавшим впереди, и могущественного вельможу вмиг обступили нищие и попрошайки
Мистеру Грегсону нравилось, когда его важность признавали на дурбаре или официальном обеде, но совсем другое дело, когда о ней столь навязчиво напоминала ему свора голодных оборванцев; калеки, хромые, слепые жаловались на непомерные поборы и клянчили милостыню. Он был человеком бесцеремонным, нрава вспыльчивого и нетерпеливого. Когда на его пути оказалась слепая старуха, он грубо оттолкнул ее своей тростью. Она отпрянула с криком, а Горинг, которого все считали «сахибом с добрым сердцем», подошел к ней и сунул в руку рупию; целую рупию — когда еще у нее в руках оказывалась целая рупия!
— Сахиб! Хоть она и слепая, берегись ее, — предупредил какой-то бойкий юнец с пучком на макушке. — У ней дурной глаз!
— Молчи, пес! — закричала старуха, а затем обратилась к Горингу:
— Старая я, нет у меня никого. Родные мои померли, а я зажилась на этом свете. Помню дни прежние: богатые, но злые. Сахиб, не глупи и не ходи во дворец-хану.
Горинг уж было двинулся вперед, но старуха вдруг схватила его за рукав и прохрипела:
— Если увидишь ее лицо — умрешь!
«Она безумна», — подумал Горинг и поспешил к мистеру Грегсону. Тот уже стоял у огромных железных ворот, разъяренный и багровый от злости.
— Земля у нас есть, ваша правда! — кричал изможденный крестьянин с безумным взглядом. — Да на что земля без урожая? На что нам, беднякам, ваша льгота в пять процентов? Как верблюду тминное зернышко! Зверье дикое скот погубило, поля потоптало, а нам пахать, налог платить да с голоду помирать! Если б только раджа взрослый был! Если б только вы сгинули!
Мистер Грегсон поспешил внутрь и с силой захлопнул тяжелые ворота перед назойливой толпой.
«Место очень бедное, еще и налоги непомерно высоки, — размышлял про себя Горинг. — Здесь и пони не сыщешь. Даже банья* — и тот в лохмотьях. Посевы, какие есть, поедают олени, а их теперь никто и не отстреливает, ведь охота запрещена. Уму непостижимо!»
Дворец представлял собой изящное двухэтажное строение из светлого камня; с каждой стороны виднелись башенки, а оба этажа украшали ажурные веранды. Перед дворцом простиралась широкая площадка, вымощенная белым мрамором. Вокруг раскинулись дивные сады, которые, несомненно, содержались на деньги из налогов, выжатых из бедолаг за воротами. Сады эти годами не видели ни хозяина, ни гостей, разве что отпрысков садовника да обезьян. Фрукты доставались обезьянам, некому было любоваться цветущими розами и лилиями, некому было слушать журчание фонтанов. То был настоящий рай для голубей и белок, сад словно из волшебной сказки.
Чоукидар* и старший садовник (тот, к слову, был человеком состоятельным) встретили высокого гостя с радостным раболепием. Пока в зале для аудиенций велись оживленные приготовления к ужину, мистер Грегсон и его спутник осматривали владения. Длинные тенистые аллеи, вымощенные белым мрамором, густые заросли гелиотропа и мирта, стройные пальмы, роскошные манговые, персиковые и апельсиновые деревья. Настоящий оазис посреди безжизненной, унылой пустоши, которая раскинулась за стенами дворца.
— Я непременно привезу сюда мальчишку, — важно заявил мистер Грегсон. — Разобьем здесь лагерь на Рождество.
Затем он неспешно вернулся во дворец, где его ожидал отменный ужин: жареная индейка, спаржа, шампанское.
Отужинав, он достал свой чемоданчик и портсигар и принялся писать служебную записку; Горинг же взял стул и удалился наружу, на мраморную площадку перед дворцом.
Ночь была дивная. Из-за стен дворца выглядывала луна, воздух был густ от аромата сирени и апельсиновых цветков. Кругом царила тишина, не было слышно ни звука, не видно ни души. Один только мистер Грегсон в зале для аудиенций склонился над бумагой при свете двух свечей.
Покуривая сигарету, Горинг много думал: о голодных селянах; о дичи, что пропадает зазря; о щедрой добыче, которая наверняка достанется ему здесь на Рождество. Затем, уже засыпая, он начал припоминать обрывки историй об этом месте: предания о чудовищных жестокостях и злодеяниях, которые творились здесь во времена Тигра-раджи, деда нынешнего правителя. Он уже было задремал, как вдруг его разбудили энергичные удары тамтамов, доносившиеся откуда-то издалека.
Звук медленно приближался и нарастал; казалось, он раздавался уже в самом саду все громче и громче. К нему добавился невнятный шепот и сдержанный гул, будто от незримой, но огромной толпы. И все же кругом ни души — ночь стояла ясная, словно день. Он беспокойно заерзал на стуле, оглянулся. Никого! Лишь его начальник по-прежнему старательно исписывал лист за листом. И тут, повернув голову, он увидел нечто столь же поразительное, сколь и жуткое.
На мраморном полу прямо перед ним танцевали две смуглые ножки! Изящно, едва касаясь земли, мелькали они, безупречно следуя ритму неистовых тамтамов; на щиколотках звенели золотые браслеты, а над ними колыхался подол тяжелой, расшитой золотом юбки танцовщицы.
Больше не было видно ничего. Волшебные ножки кружились и порхали, то была настоящая поэзия в движении; тамтамы били все быстрей, все неистовей. Такой пляски, такой ловкости юный Горинг отроду не видел! Но где же остальное тело?
Завороженный, он все глядел перед собой, как вдруг по спине пробежал холодок и ему вспомнились слова старухи: «Если увидишь ее лицо — умрешь!»
В тот же миг раздался скрежет отодвигаемого кресла, медленные шаги по мрамору, громкий крик — и что-то рухнуло на пол.
Горинг вскочил и увидел своего начальника, лежавшего ничком на полу. Горинг бросился к нему и с трудом приподнял. В глазах его застыл неописуемый ужас. Грегсон судорожно вздохнул раз-другой, потом уронил голову на грудь, — и все было кончено.
Горинг в страхе огляделся. Ножки исчезли. Тамтамы смолкли.
Он позвал на помощь, и тотчас же вокруг них собралась толпа перепуганных слуг — настоящее вавилонское столпотворение.
— Бурра сахиб умер! Да, да, место это всегда было недоброе. О! О! Это была танцовщица, точно так!
Горингу поведали, что на этом самом месте старый раджа когда-то пытал танцовщицу и страшно изуродовал ей лицо. С тех пор всякий, кто видел ее, умирал.
На рассвете тело мистера Грегсона водрузили на ту самую деревенскую арбу, которую он так презрительно отверг, и в несколько переходов доставили на ближайшую станцию, а оттуда — в город. Его сопровождал Горинг.
И английские, и туземные врачи единогласно заявили, что мистер Грегсон скончался от апоплексического удара.
Горинг, человек мудрый, промолчал.
Об авторе
Бития Мэри Крокер (1847–1920) родилась в Уорренпойнте, в Северной Ирландии. В 1871 году вышла замуж за Джона Стокса Крокера, офицера пехотного полка британской армии, а год спустя супруги переехали в Индию.
Двадцать лет Крокер прожила в Индии, в том числе в Мадрасе, Бенгалии, Тамилнаде. Именно этот период стал самым плодотворным в ее творческой биографии. Ее дебютный роман «Настоящая гордость» (Proper Pride) был написан в 1880 году в Секундерабаде и анонимно опубликован в Великобритании в 1882‑м. Книга получила высокие оценки среди критиков. К 1896 году роман был переиздан 12 раз.
Литературная карьера Крокер продлилась 38 лет. За годы творчества она написала 42 романа и 7 томов рассказов. Особенность стиля Крокер, по словам исследователей ее творчества, заключается во внимательном отношении к речи и диалектам, характерным для разных социальных слоев викторианской Индии. Многие ее произведения переведены на несколько европейских языков, однако на русском до сих пор не издавались. В своем творчестве писательница глубоко исследовала колониальную реальность, вопросы гендера и социальной иерархии викторианской Индии, дополняя их элементами фольклора и готической литературы.