Романы с сюжетом без сюжета

Из полемического сборника Акутагавы и Танидзаки «Литературное, слишком литературное»

В 1920-х годах два японских писателя — Рюноскэ Акутагава и Дзюнъитиро Танидзаки — вступили в заочную дискуссию на страницах журнала «Кайдзо» о природе литературы, о границах между Западом и Востоком, о преимуществах традиции и модерна и других насущных вопросах. Предлагаем ознакомиться с фрагментом этой полемики, в которой звучит голос Акутагавы, из сборника «Литературное, слишком литературное», недавно вышедшего на русском языке.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Рюноскэ Акутагава, Дзюнъитиро Танидзаки. Литературное, слишком литературное. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с японского Мазая Селимова, Евгении Чертушкиной, Саши Палагиной. Содержание

34. Объяснение

Как я уже много раз говорил, я не призываю писать одни «романы без сюжета». Следовательно, моя точка зрения ничуть не противоречит позиции Танидзаки Дзюнъитиро. Я просто хочу, чтобы ценность подобных произведений тоже была признана. Если вдруг кто-нибудь вообще откажется признать ее, он и будет настоящим оппонентом. Я не хочу, чтобы кто-то принимал мою сторону в споре с Танидзаки, чтобы перевесить чашу весов в свою пользу. (Конечно, в то же время я не хочу, чтобы кто-то принимал сторону Танидзаки.) Я полагаю, мы лучше кого-либо знаем, что не оцениваем плюсы и минусы наших аргументов. Недавно я увидел в журнальном объявлении, что даже мои «романы с сюжетом» названы «романами с сюжетом без сюжета», и сразу же решил написать этот текст. По всей видимости, людям нелегко понять, что я подразумеваю под «романом без сюжета» («бессюжетным романом»). Я изложил суть вопроса так хорошо, как сумел. Двое-трое моих знакомых правильно поняли меня. А дальше ничего не остается, кроме как сказать: поступай как знаешь.

35. Истерия

Когда я услышал, что лечение истерии заключается в том, чтобы заставить пациента писать или говорить все, что он думает, я вспомнил, что процесс рождения литературы, не предполагающий даже элементарного общения, тоже может привести к истерии. Если оставить в стороне героев с головой как у тигра и острым подбородком ласточки, то каждый, независимо от возраста, в той или иной степени истеричен. Пожалуй, гораздо больше других склонны к истерии поэты. Истерия мучает их на протяжении трех тысяч лет. Наверное, некоторые из них из-за нее в итоге сошли с ума. Но и благодаря ей они что было сил воспевали свои радости и печали. Такое тоже можно допустить.

Если среди мучеников и революционеров можно найти мазохистов, то и среди поэтов наверняка найдется немало истеричных больных. «Жажда писать» — то же самое, что и желание мифического героя, прокричавшего в яму под деревом: «У царя ослиные уши». Без этого желания, безусловно, «Слово безумца в свою защиту» (Стриндберга) не было бы написано. Порою подобная истерия захлестывает сознание эпохи. Пожалуй, «Вертер» и «Рене» тоже появились вследствие нее же. Мало того, ей не смогла противостоять вся Европа, вступив в эпоху Крестовых походов, — но это, может быть, не относится к «литературному, слишком литературному». Эпилепсию с древних времен называют «священной болезнью». Тогда истерию, пожалуй, можно назвать «болезнью поэтов».

Смешно представить Шекспира или Гёте, страдающих от истерии. Можно подумать, что это лишь оскорбило бы их величие. Но их величие составляет именно их выразительная сила, которая находится в другой области, не в той, где возникает истерия. Частота их припадков истерии, пожалуй, представляет вопрос для психологов. Наш же вопрос — в этой выразительной силе. Сочиняя этот текст, я невольно вообразил древний лес и безвестного поэта в приступе истерии. Он наверняка бы стал мишенью для насмешек со стороны жителей своей деревни. Но плод его выразительной силы, возникший в результате этой истерии, как подземный источник будет служить на благо будущих поколений.

Это не значит, что я превозношу истерию. Конечно, истерия Муссолини представляет международную опасность. Но если бы ни у кого не было истерии, насколько же меньше было бы литературных сочинений, которые приносят радость людям! Только поэтому я хочу выступить в ее защиту. Когда-то она стала женской привилегией, однако на деле абсолютно никто не застрахован от нее.

Конец прошлого столетия тоже полон истерии. В «Синей книге» Стриндберг называет эту всеобщую истерию «делом рук дьявола». Право же, мне невдомек, дело ли это рук дьявола или богов. Однако, как бы там ни было, все поэты страдали истерией. Действительно, даже великий Толстой, согласно его биографу Бирюкову, превратился в полусумасшедшего и сбежал из дома, что ничуть не отличает его от некой истеричной пациентки, о которой буквально на днях писали в газете.

36. Военный репортер жизни

Я помню, как Симадзаки Тосон называл себя «военным репортером жизни». Однако недавно я снова слышал краем уха, что Хироцу Кадзуо назвал так и Масамунэ Хакутё. Нет, мне вполне понятен термин, который они оба используют. Вероятно, его смысл относится к недавно возникшему выражению «обыватель». Но, строго говоря, никто не может стать «военным репортером жизни» лишь потому, что родился в этом бренном мире. Жизнь независимо от нашего желания заставляет быть «обывателями». Хотим мы или нет, она испытывает нас на прочность разными способами. Одни яростно стремятся к победе. Другие находят защиту в насмешливых возгласах и остроумных замечаниях. И наконец, третьи, которых нельзя определенно отнести к тем или другим, просто «плывут по жизни», не зная, чего хотят. Однако на самом деле все они «обыватели». Действующие лица человеческой комедии, которыми управляют наследственность, среда и так далее.

Наверняка одни из них будут торжествовать. Другие же будут побеждены. Единственное, покуда у всех нас есть срок жизни, — мы все, как справедливо повторял У. Патер, «осуждены на смертную казнь, но с неопределенной отсрочкой». Как мы используем эту отсрочку — зависит от нас. Свободны ли мы? Какой степенью свободы мы располагаем? Мы действительно рождаемся, неся на себе груз прошлого. Также мы не вполне отдаем себе отчет в его причинно-следственных связях. Древние объясняли этот факт словом «карма». Современные идеалисты в большинстве случаев пытаются бросать ей вызов. Однако их флаги и копья в конечном итоге — орудия для демонстрации их энергии, не более того. Сама демонстрация их энергии, конечно, имеет смысл. Они не просты. Несомненно, мы прониклись мощью энергии Карнеги. Иначе никто точно бы не захотел читать идеальные тексты бизнесменов и политиков. Но этим ни в коем случае не отменяются законы кармы. Энергию Карнеги породила карма, которую он несет на себе. У всех нас, пожалуй, нет выбора, кроме как признать свою карму. Получается, что если на нас — или, во всяком случае, на меня — снизойдет даром свыше «смирение», то оно может выражаться только в этом.

Все мы более или менее «обыватели». Поэтому мы, естественно, испытываем пиетет к «сильным обывателям». Другими словами, мы вынуждены сделать Марса, бога войны, нашим идолом на веки веков. Оставим в стороне Карнеги и обратимся к «сверхчеловеку» Ницше. Если поскоблить его, мы тоже найдем Марса. Неслучайно мы осыпали похвалами и ницшеанского Чезаре Борджиа. В «Мицухидэ и Сёха» Масамунэ Хакутё показывает нам Мицухидэ, «обывателя» из «обывателей», который саркастически издевается над Сёхой. (Надо отметить, это совершенно парадоксально, что Масамунэ Хакутё называют «военным репортером жизни».) Это не насмешка одного Мицухидэ. Мы постоянно бросаем такие насмешки, не задумываясь над ними.

Наша трагедия — а может, наша комедия — заключается в том, что нам сложно оставаться «военным репортером жизни». Вдобавок к этому мы несем нашу карму «обывателя». Но искусство — это не жизнь. Вийону потребовалась целая жизнь, состоящая из «цепи поражений», чтобы оставить свою лирику. Да будет побежден тот, кто обречен на поражение! Может, он нарушает общественные обычаи или мораль. Или закон. Более того — должно быть, он пренебрегает хорошими манерами в разы больше других. Конечно, он сам должен понести наказание за то, что нарушал эти обязательства. В своей «Дилемме доктора» социалист Бернард Шоу решил спасти обычного врача, а не талантливого, но аморального художника. Надо сказать, что позиция Шоу была как минимум рациональной. Мы любим смотреть в музее на чучела крокодилов через стеклянную колбу.

Однако неудивительно, что мы делаем все возможное, чтобы спасти осла, а не крокодила. Наверное, поэтому и общества защиты животных все еще не настолько щедры, чтобы охранять диких зверей и ядовитых змей. Но это проблема, так сказать, самоуправления, Home Rule. Если снова приводить в пример Вийона, то, хотя он и был первоклассным преступником, он все же был и первоклассным лирическим поэтом. Одна женщина сказала: «Повезло, что в моей семье нет гениев». В ее речи слово «гений» совсем не имело ироничного смысла. Я тоже доволен тем, что в моей семье нет гениев. (Конечно, это не означает, что я отношу к признакам гениальности безнравственность.) В селах и городах наверняка найдется много и тех, кто обладает добродетелями «обывателя» в большей степени, чем гении всех времен. Европейцы часто возводят в ранг гениальных и добродетели «обывателя». Но я также не доверяю этому новому идолопоклонству. Оставим Вийона «как деятеля искусства» и обратимся к Стриндбергу — он достоин любви читателей «как деятель искусства». Однако со Стриндбергом «как человеком», вероятно, гораздо сложнее найти общий язык, чем с почитаемым мною критиком XYZ. Следовательно, наша проблема литературы в конечном итоге не всегда заключается в том, чтобы заявить «Се человек». Скорее — «Се сочинения». Впрочем, даже если сформулировать ее как «Се сочинения», пожалуй, пройдут столетия, прежде чем мы увидим их. Более того — еще несколько столетий спустя эти сочинения наверняка безвозвратно канут в Лету, как соломинка. Если не верить в искусство ради искусства (наличие этой веры не обязательно противоречит писательству как способу заработка; во всяком случае, пока вы не пишете только для того, чтобы заработать себе на кусок хлеба), то, как говорили и древние, чем писать стихи, лучше возделывать рисовые поля.

Я верю в то, что ни Масамунэ Хакутё, ни тем более Симадзаки Тосон не являются «военными репортерами жизни». Как бы талантливы они ни были, нет оснований считать, что они в один миг станут беспримерными образцами, коих не было в прошлом. У всех нас есть свои Мицухидэ и Сёха. Во всяком случае, во мне больше проявляется Сёха, когда дело касается лично меня, или Мицухидэ, когда дело касается других. Так что Мицухидэ во мне не всегда высмеивает моего Сёху. Но то, что это желание в какой-то мере есть, не вызывает сомнений.

37. Классика

Спорно, что только «немногие избранные» способны разглядеть высшую красоту. Скорее они способны уловить чувства некого автора, выраженные в некоем произведении. Следовательно, ни одно сочинение или автор сочинения не может получить больше «немногих избранных читателей». Но это нисколько не противоречит существованию «многих неизбранных» читателей. Мне довелось встретить много людей, которые хвалили «Повесть о Гэндзи». Но единственные, кто действительно ее читал среди романистов, с которыми я общаюсь (оставляя в стороне то, понимают и наслаждаются ли они ею), — это Танидзаки Дзюнъитиро и Акаси Тосио. В таком случае произведение, которое называют классикой, — это то, которое читают лишь некоторые из пятидесяти миллионов человек.

Антология «Собрание мириад листьев» («Манъёсю») знакома гораздо более широкому кругу читателей, чем «Повесть о Гэндзи». И дело вовсе не в том, что «Манъёсю» превзошла «Повесть о Гэндзи». И даже не в том, что между ними — стихами и прозой — лежит пропасть. А в том, что «Манъёсю», если рассматривать представленные в ней сочинения по отдельности, намного короче, чем «Повесть о Гэндзи». Собственно говоря, те произведения из числа классики Востока и Запада, которые имеют большую читательскую аудиторию, вовсе не являются длинными. Во всяком случае, даже если они и таковы, то фактически представляют собой собрание из коротких произведений. По утверждал свои принципы, основанные на этом факте, в поэзии. А Амброз Бирс также утверждал принципы, основанные на этом факте, в прозе. Мы, жители Востока, руководствуемся в этом отношении мудростью, а не интеллектом и, естественно, являемся первопроходцами. Но, к сожалению, никто из нас не создал произведения сложной структуры и композиции. Ведь если бы кто-нибудь попытался выстроить эту самую композицию, то даже «Повесть о Гэндзи» могла бы служить подходящим примером. (Однако разница между Востоком и Западом присутствует в теории поэзии По. Он считает, что стихотворение в сто строк имеет самую оптимальную длину. Конечно, он, скорее всего, отверг бы хайку из семнадцати слогов, назвав его «эпиграмматическим».)

Тщеславие любого поэта, говорит он об этом открыто или нет, состоит в том, чтобы оставить что-то потомкам. Нет, это не «тщеславие любого поэта». Это «тщеславие любого поэта, опубликовавшего хотя бы строчку». Наверняка есть те, кто считает себя поэтом, не написав при этом ни единой строчки стихов. (Эти поэты — великие они или нет — самые мирные.) Однако если присуждать звание поэта только тем, кто в силу характера или обстоятельств писал стихи — в рифму или нет, — то проблема каждого поэта, вероятно, заключается, скорее не в том, «что они привнесли», а в том, «чего они не привнесли». Конечно, это неудобство поэта, зависящего от гонорара. И несмотря на это неудобство, мы, как и феодальный поэт Исикава Рокудзюэн, который был трактирщиком, нашли бы себе побочное занятие. Наш опыт и знания, с другой стороны, тоже расширились бы благодаря этому. Иногда я немного с завистью смотрю в прошлое, когда невозможно было заработать на жизнь только продажей своих сочинений. Но я уверен, что и современная эпоха оставит после себя произведения, которые станут классикой для будущих поколений. Конечно, неверно утверждать, что то, что написано ради заработка, не имеет шансов стать классикой. (С точки зрения писателя, «пишу, чтобы заработать себе на жизнь» — просто идеальное состояние.) «Единственное, — как говорил Анатоль Франс, — для того, чтобы перенестись в будущее, нужно быть налегке». В таком случае так называемой классикой, пожалуй, будет вещь, доступная для чтения и понимания абсолютно каждому.

38. Популярные романы

Так называемые популярные романы — это те, которые в общедоступной форме описывают жизнь людей с поэтическим характером, в то время как так называемые художественные романы — это те, в которых относительно поэтично описана жизнь людей с не обязательно поэтическим характером. Разница между ними, без всякого сомнения, не так очевидна. Однако люди в так называемых популярных романах действительно имеют поэтический характер. Это не парадокс. Если это и парадокс, то только из-за парадоксальности самого этого факта. Просто каждый в некоторой степени склонен отбрасывать поэтическую тень на свой характер в юности. Однако это свойство постепенно исчезает с возрастом. (Лирические поэты в этом отношении — поистине вечные подростки.) Следовательно, чем умудреннее опытом люди в так называемых популярных романах, тем комичнее ситуации, в которые они попадают. (Оговорюсь, что этот так называемый популярный роман не включает детективные романы и массовую литературу.)

Постскриптум: после завершения этой статьи я был на встрече, организованной журналом «Синтё», где имел честь общаться с Цуруми Юсукэ, который навел меня на мысль о различии между японским популярным романом и Popular novel европейцев. Я считаю, что теория так называемых популярных романов неприменима к популярной новелле. Арнольд Беннетт называет свои популярные сочинения «фантазиями». Наверняка потому, что в них перед читателем разворачивается мир фактически нереальный. Это не обязательно означает фантастический. Просто, скорее всего, это мир, который в литературном отношении не имеет отпечатка истины, будь то персонажи или события.