Парк, дворец, концлагерь. Как жила Гатчина под немецкой оккупацией — редкие фото и воспоминания

В январе 2024 года в деревне Зайцево в Гатчинском районе открыли мемориальный комплекс «Мирным гражданам Советского Союза, погибшим в ходе Великой Отечественной войны». На вершине скульптура женщины, обнимающей испуганных детей. У подножья еще 150 фигур, у них в «руках» ниши для свечей. На открытии присутствовали Владимир Путин и Александр Лукашенко. В том же году на НТВ вышел фильм об оккупации Гатчины (некоторые рецензенты обратили внимание, что авторы убрали из повествования тему коллаборационизма).

Авторы фильма назвали оккупацию Гатчины «белым пятном» истории, и это действительно так. Она длилась 866 дней, город был частично разрушен. После освобождения вместо почти 40 тысяч жителей в нем оставалось лишь 2,5 тысячи человек. Cвидетельств о том, что происходило в городе почти 2,5 года тоже осталось мало. Советской комиссии, которая в 1944 году расследовала преступления немецких властей в регионе, часто приходилось опираться на слухи и домыслы.

«Бумага» собрала фотографии, изучила документальные свидетельства того периода и воспоминания очевидцев и рассказывает, что известно о судьбе города и его жителей.

О фотографиях в этом материале

Часть снимков Гатчины и фотографий из оккупированной Ленинградской области, использованных в этом материале, сделана неизвестным немецким офицером. Их владелец, коллекционер Артур Бондарь рассказал «Бумаге», что 73 негатива он приобрел на онлайн-аукционе в прозрачном файле без подписей. Ничего об их авторе продавец не знал. Установить авторство в подобных случаях в Германии очень сложно, замечает Бондарь, так как госархивы скрывают информацию о частных лицах на основании закона о персональных данных.

Две фотографии из уже оставленного немцами гатчинского лагеря были сделаны советским фотографом Михаилом Пригожиным. Бондарь рассказал, что их негативы он купил у частного коллекционера. Пригожин работал в 1943–1944 годах на Ленинградском фронте. Снимал блокаду, ее прорыв и освобождение Ленинградской области.

«Практически ко всем негативам Михаил Пригожин делал подписи на обрывках бумаги синим карандашом и ставил автограф, — рассказал Бондарь. — Одна часть архива была снята на советскую крупнозернистую черно-белую пленку, другая – на немецкую пленку AGFA, скорее всего, трофейную».

Из дворца в армейский штаб. Как Гатчина превратилась в центр немецкой администрации

Гатчина (тогда Красногвардейск) до войны — пригород Ленинграда с бывшим императорским дворцом, пейзажным парком и многочисленными садами. В них цветет жасмин, сирень и фруктовые деревья. В Орловой Роще черемуха — туда местные ходят за ягодами.

В центре города высится католический костел, в стенах которого устроена пекарня, и православный Павловский собор, который перестраивают под кинотеатр. В городе работают 55 предприятий, добывают торф, заготавливают лес, есть аэродром, два дома культуры, кинозал, театр, типография и хлебозавод, а в Приоратском дворце — дом отдыха. У дворца пирс и здесь же, на Черном озере, в глубоком месте — «мужская купальня». Ныряют в нее с самодельных вышек. А на Филькином озере в правой части, где не так глубоко, учатся плавать дети — прыгают в воду с пирса и барахтаются по-собачьи в сторону берега, вспоминает житель довоенной Гатчины Вячеслав Пирогов. Кто захлебывается — вытаскивают.

Гатчина в годы оккупации — военный и административный центр немецких властей. Аэродром используют для истребителей, которые сопровождают бомбардировщики, летящие на Ленинград. В исторических зданиях размещен аппарат разведывательных и карательных немецких подразделений, а во дворце — штаб 18-й армии. На обелиске у входа в парк установлена огромная свастика, на улицах вывески на двух языках — немецком и русском: «комиссионный магазин», «булочная». В опустевшие дома заселяют гражданское население с оккупированной станции Мга, из Пушкина, Красного Села, Петергофа и Стрельны. Через Красногвардейский железнодорожный узел проходит основная магистраль снабжения войск 18-й немецкой армии.

Здесь же в городе находится «Дулаг 154» — пересыльный лагерь для военнопленных и гражданских. У «Дулаг 154» несколько зданий, разбросанных по всему городу — на Гатчинском аэродроме, на территории артиллерийских казарм, на фабрике «Граммофон» напротив улицы Хохлова, и на проспекте 25 Октября в «торговом поселке».

Корпуса лагеря обнесены колючей проволокой в несколько рядов с узкими дорожками между рядами, вспоминают очевидцы. В бараках нет стекол и отопления, на нарах нет подстилок, «большая скученность, вшивость». Зимой заключенные замерзают, спят вповалку, иногда на полу.

До войны, согласно переписи, в Гатчине жили около 38 тысяч человек. Перед оккупацией, которая началась 13 сентября 1941 года, часть жителей города была эвакуирована в Ленинград. В конце июня 1943-го, по немецкой переписи населения, вместе с перевезенными из Пушкина, в городе жили 22 тысячи мирных жителей. В момент освобождения в городе оставалось 2,5 тысячи человек.

Точное количество погибших гатчинцев неизвестно. В официальных отчетах упоминаются 750-800 расстрелянных. Еще часть погибла в пересыльных лагерях, часть умерла от голода и от обстрелов. Есть данные о 35 тысячах погибших на территории Гатчины мирных жителей, но в это число, вероятно, входят и узники «Дулага 154». По оценкам городской комиссии по расследованию преступлений оккупационных властей, около 17 тысяч человек немцы вывезли с собой из города при остутплении. Большинство из них оказалось в трудовых лагерях Германии и Прибалтики, а после возвращения попали в фильтрационные лагеря НКВД.

Походы в кино и драки за еду. Как выживала оккупированная Гатчина

«У ворот рынка на Красной улице, у Коннетабля на проспекте 25‑го Октября, у входа в полицию, в парке у дворца немцы устроили ряд виселиц. — говорится в отчете комиссии по расследованию немецких преступлений в Гатчине, составленному в ноябре 1944 года со ссылкой на слова очевидцев, — На них с первых дней вступления немцев в город и до лета 1942 года ежедневно можно было видеть трупы повешенных. Они висели по несколько человек на одной виселице с прикрепленной к ногам доской, на которой было обозначено совершенное ими “преступление”: “за связь с партизанами”, “за кражу рождественских подарков”, “за поджог”».

С лета 1942 года публичные казни, по словам очевидцев, прекратились, но по городу продолжали развешивать списки расстрелянных «за желание уехать в Ленинград», «за попытку перейти линию фронта» и за подозрение в помощи партизанам.

Из 72 районов Ленобласти в сентябре 1941 года 51 был оккупирован полностью, 12 — частично. Управляли оккупированными территориями, в том числе Гатчиной, германские военные комендатуры при помощи коллаборационистов: назначенных ими сельских старост, волостных старшин и «русской вспомогательной полиции». В последнюю можно было попасть, доказав, что у тебя есть причины ненавидеть советскую власть. Полицейские, в отличии от прочих мирных жителей, получали стабильное жалование. Сколько гатчинцев пошли на сотрудничество с оккупационными властями точно не известно.

Старостам поручалось составить два списка местных жителей: постоянных и тех, кто прибыл после начала войны. Они же должны были выявлять красноармейцев и партизан, которых отправляли в лагеря или расстреливали, а также иностранцев и евреев, уничтожением которых занимались карательные части — айнзацгруппы.

Местным выдавали временные удостоверения и мобилизовали на работы. Они строили асфальтированные дороги, мосты, военные укрепления, занимались лесозаготовками и торфоразработками. Мужчин вербовали в «рабочие батальоны», часть увозили в Германию.

Женщин и мужчин Гатчины, вне зависимости от возраста, направляли на предприятия, работу на огородах и мелкие производства. Вот как свой рабочий день летом 1943 года описывала 13-летняя жительница Гатчины Люся Хордикайнен (после замужества Юлия Кривулина):

«Уходим к семи часам и собираемся во дворе комендатуры. Там нам дают по куску хлеба. Затем идем работать. Первое время работали на огороде при самой комендатуре: пололи салат, свеклу. Потом нашей резиденцией стал огород на Майнцерштрассе (одна из центральных улиц, переименованная оккупационными властями — прим. «Бумаги»). Обыкновенно мы берем с собой чего-нибудь поесть часов в 11.00, чаще картофельных лепешек. К двенадцати часам шли на обед в столовую. Там нам дают гороховый суп. Однажды мне дали суп без единой горошины».

С зимы 1942-го работающим полагалось 200 грамм хлеба в день, на обед давали «отталкивающего вида» баланду, неработающим — только 150 грамм хлеба. Дополнительную еду приходилось добывать хитростью или при помощи связей. Люся с наивной досадой рассказывала, что старший брат Андрей «зазнался», когда матери удалось за взятку устроить его на скотобойню. Мальчик приносил с работы жир, потроха и копыта, за счет которых матери и четырем детям удавалось выживать. За субпродукты Андрею приходилось драться с другими работниками.

О драках у скотобойни со слов очевидцев рассказывает и советский журналист Павел Лукницкий: «Ради забавы около городской бойни фашисты бросали в глубокую грязную лужу гнилое мясо, а после загоняли женщин по горло в грязь, чтобы они доставали мясо. Глумясь над захлебывающимися женщинами, фашисты фотографировали их».

Кое-какую еду можно было купить на рынке. Там же семья Люси продавала отходы со скотобойни и ценные вещи: «В субботу мама купила десять стаканов земляники и молока. По дороге один пожилой немец спросил: сколько все это стоит. Мама сказала, и он спросил: откуда же столько денег. Мама ответила, что мы продаем свои вещи. Немец вопрошает тогда: “Но ведь вещам когда-нибудь придет конец, что тогда?”, — Да, что же тогда? Одному Богу известно».

Несмотря на лишения, после полуразрушенного Пушкина (город был почти уничтожен, дворцы Царского Села превращены в казармы, жители убиты или вывезены) Гатчина казалась Люсе «маленьким Парижем». Здесь работали школы, ученики сдавали экзамены по немецкому и истории, жители убирали улицы, показывали немецкое кино, Люсе особенно нравилась картина «Средь шумного бала» по романсам Чайковского. В город приезжали и немецкие артисты, давал концерты оперный певец Николай Печковский (за сотрудничество мужа с окупантами жена артиста Таисия была арестована в Ленинграде и погибла от голода в лагере под Рыбинском осенью 1942-го). В костеле возобновились службы, их вели немецкие католические священники.

«Заперли столовую и облили керосином». Что известно о немецких лагерях в Ленобласти

Оккупационная армия развернула в Ленобласти целую сеть лагерей. В строгом смысле «концентрационных» по принятой типологии, то есть созданных исключительно для содержания арестованных по политико-идеологическим или «расовым» мотивам, среди них не было. Но были пересыльные лагеря «дулаги», трудовые лагеря и лагеря для гражданских беженцев из зоны боевых действий. Большинство из них были сконцентрированы в Гатчинском районе, но были также крупные лагеря в Кингисеппском и Лужском районах.

Лагерь для беженцев «Штатланд» на 1100 человек находился в поселке Тайцы Гатчинского района. В том же районе в деревне Малая Выра был пересыльный лагерь на 3000 человек. В селе Котлы Кингисеппского района был «Дулаг‑101» — на 1000 человек. В Кингисеппе лагерь № 200 на 5000 человек, позже он был перемещен в Нарву. В пересыльном лагере № 320 в Луге одновременно содержалось около 10 тысяч человек — за все время существования здесь погибло около 11 тысяч.

Во всех корпусах гатчинского «Дулага 154», если верить отчетам комиссии, одновременно содержалось до 13 тысяч человек, за всю войну погибло не менее 80 тысяч пленных. Основная причина смерти — голод и тяжелые работы.

Пленников почти не кормили и избивали за уклонение от работ и малейшие провинности, рассказывал комиссии врач лазарета военнопленных Чижас (имени и подробностей его биографии в документе нет). К нему часто попадали пленные, исколотые штыками за то, что не могли работать из-за голода.

«С целью массового истребления раненых военнопленных немецкое командование даже практиковало так называемую отправку ходячих раненых группами в 100‒200 человек в тыл “для дальнейшего лечения”. — вспоминал врач. — Обойдя ряд лагерей в Гатчинском районе, раненые через некоторое время возвращались обратно, окончательно обессиленными и истощенными, и вскоре погибали».

В отчете также описывается «карусель» — вид пытки, когда обессиленных пленных выводили в мороз во двор и заставляли непрерывно ходить по кругу по 6 — 8 часов. Тех, кто выдерживал, признавали здоровыми и отправляли на работы в Германию, на строительство дорог, укреплений, в том числе на прифронтовые территории.

Зимой 1942 года в лагере вспыхнула эпидемия тифа. Смертность, по свидетельству Чижаса составляла 140‒170 человек в день. Умерших вывозили на грузовиках и сваливали в рвы в восточной части города. В апреле 1944 года после освобождения города во рвах было обнаружено около 2,5 тысяч трупов.

Больных расстреливали, один из бараков с 170 больными, по свидетельствам очевидцев, был сожжен. Журналист Павел Лукницкий рассказывал о сожжении столовой в лагере на граммофонной фабрике со ссылкой на очевидцев: «загнали тысячу человек — гражданских лиц и раненых военнопленных, заперли столовую, облили ее стены керосином и подожгли — вся тысяча людей сгорела».

Из лагеря военнопленных транспортировали в немецкий тыл в неотапливаемых товарных вагонах. Сотни погибали по пути.

Вводили препарат на основе морфина и солей тяжелых металлов. Что стало с пациентами психиатрической больницы имени Кащенко

Село Никольское немецкие войска захватили в августе 1941-го. В психиатрической больнице имени Кащенко они разместили военный госпиталь, согнав всех больных в несколько небольших отделений. В ноябре часть «выздоравливающих» перенаправили в Псков. В Никольском остались в основном тяжелобольные.

Холода наступали быстро, местное население стало голодать, рассказывал на допросе врач-терапевт 61-й пехотной дивизии вермахта Антес Хельмут. От голода в больничном бараке ежедневно умирали по несколько человек — сначала им выдавали по 100 грамм хлеба в день, но с октября еду выдавать перестали. К ноябрю от голода погибли около 200 пациентов. Тех, кто пытался бежать, расстреливали.

В середине ноября в больницу прибыла специальная команда СС из отделения Гестапо — они убили несколько сотен пациентов. Трупы зарыли в противотанковом рву южнее села Никольское в деревне Ручьи. В день захоронения местных жителей из деревни заставили уехать. Слухи пошли сразу.

«Сначала никто из нас не знал, зачем все это немцы делали, — рассказала жительница деревни Ручьи. — Но зато, когда на другой день мы вернулись домой, то пошла молва, что за время нашего отсутствия немцы около нашей деревни зарыли трупы больных из больницы, предварительно их умертвив. Особенно об этом стали упорно ходить слухи после того, как часть населения деревни побывала в больнице. Дело в том, что мы были обязаны туда ежедневно носить молоко. Так что когда мы, как обычно, принесли молоко, то от служащих больницы стало известно, что больных там больше нет».

Плотник больницы Кузьма Дмитриев, путаясь в показаниях, рассказал на допросе, что узнал о готовящемся убийстве пациентов от извозчика и сам издалека видел как больных заводили в отдельное здание, через несколько минут от него отъезжали закрытые машины. С трупами — предположил мужчина. Чуть позже на том же допросе он заявил, что не просто видел, а сам участвовал в погрузке трупов.

Еще несколько человек рассказали на допросах об убийствах в Никольском, ссылаясь на слухи и слова местных жителей. А врач амбулатории Елизавета Соковикова вспомнила, что за несколько дней до убийства им приказали готовить часть больных к эвакуации. Речь шла про «опасных», «безнадежных хроников», физически слабых и больных-евреях.

«После произведенного отбора были составлены списки на 880 человек, — рассказала Соковикова, — Работа эта была закончена к 21 ноября. Накануне этого дня я со слов врача больницы Орловой узнала истинную подоплеку этих подготовленных мероприятий. Последняя, встретившись со мной, сказала мне: “все отобранные больные никуда эвакуироваться не будут. Они по приказу немцев будут умерщвлены” Никаких вопросов ей по этому поводу я тогда не сделала. Было достаточно ясно, о чем идет речь».

В январе 2026 года ФСБ рассекретило документы о расправе над примерно 850 пациентами больницы. В убийствах участвовали и врачи, по указанию немецких офицеров они вводили больным препарат на основе морфина и солей тяжелых металлов.

В результате расследования в 1944 году были арестованы и приговорены к расстрелу двое врачей-ординаторов больницы, санитар, помощник завхоза, смотритель зданий и местный житель, еще две медсестры на 10 лет были отправлены в трудовые лагеря.

«Когда Иван придет — тут все будет пусто». Как выглядела Гатчина после освобождения

Оккупация Гатчины длилась 886 дней, с 13 сентября 1941 года до 26 января 1944 года. Город был освобожден 120-й и 224-й стрелковыми дивизиями в результате боев.

Перед отступлением немцы сожгли и артиллерийские казармы, и фабрику «Граммофон», где содержались пленные, и школу № 4, и музей истории города, а также здание Лесной оранжереи в Гатчинском парке и здание полицейского управления на Красной улице. Уничтожены были Зоотехнический институт, Педагогический техникум, школы, оба театра, Дом культуры, кинозал, промышленные предприятия и железнодорожный узел, водонасосная и водонапорная станции, канализация, электростанция. Гатчинский дворец, признают очевидцы, загорелся уже после освобождения города. По официальной версии — от оставленной «мины-зажигалки».

«Все здание теперь словно в траурных султанах,— писала в своей записной книжке поэтесса Вера Инбер, приехавшая в город спустя пару дней после освобождения с музейными работниками. — Даже при нас отдельные балки еще дотлевали. Внутри хаос, развалины, рухнувшие потолки. В комнате Павла — свисающий сверху камин. Над камином — античный горельеф I века до нашей эры: жертвоприношение императора Тита. В другой комнате, тоже над головой, над дверью мраморный омар. Все это надо разглядывать снизу, запрокинув голову, но осторожно, чтобы самой не провалиться куда-нибудь».

В Германию была увезена часть книг библиотеки Павла I, груды книг сброшены в ров, мраморные скульптуры разбиты, часть деревянных домов комплекса разобраны, многие деревья в парке вырублены на дрова. Большой Екатерининский дворец в Царском селе тоже оказался частично разрушен. Дворец в Павловске, как и дворец в Гатчине, загорелся уже после освобождения города.

«Мы здесь были…», — прочитала Вера Инбер на немецком на одной из гатчинских стен, после освобождения города. И ниже: «Когда Иван придет — тут все будет пусто».

В результате войны и эвакуаций численность населения Ленобласти сократилась на две трети. По официальным данным, было убито 172 тысячи человек. Практически полностью разрушены 20 городов и около трех тысяч сел, деревень и других населенных пунктов.

В регионе до сих пор продолжают находить массовые захоронения убитых и погибших мирных жителей. Так в апреле 2026 года останки женщин, детей и стариков, нашли на территории бывшего Мгинского района. А в апреле 2023-го при прокладке газопровода в поселке Выра Гатчинского района были найдены останки 731 узника одного из пересыльных лагерей.

Разбираемся, что на самом деле происходит

Оформите платеж в пользу редакции «Бумаги»

Поддержать

Что еще почитать:

• Вера Сомина — очевидица блокады. Она рассказывает, как ела траву, какой в жизни была Ольга Берггольц и как ленинградцы доверяли друг другу, несмотря на репрессии
• «Это традиция, которая меня заземляет». Как петербурженка составила 15-километровый маршрут по блокадному дневнику прадеда — и уже пять лет ходит по нему с десятками горожан