«Я невыносимый человек»

Мария Алехина — об эмиграции, тюрьме, любви и новой книге «Политическая. Как выжить в (из) России». Она вышла в издательстве «Медузы»

«Политическая. Как выжить ~~в~~ из России» — новая книга активистки, художницы и участницы Pussy Riot Марии Алехиной, которая вышла в издательстве «Медузы». Алехина рассказывает о последних мирных годах жизни в России и начале полномасштабной войны в Украине. Тогда ей все-таки пришлось покинуть Москву, хотя она этого совершенно не хотела. Специально для «Медузы» с Марией Алехиной поговорила журналистка Олеся Герасименко (которая написала один из самых интересных текстов об Алехиной) — о книге, вынужденной эмиграции, бисексуальности, религиозности, мести, семье и любви.

Внимание! В этом тексте есть мат. Если для вас это неприемлемо, не читайте его.

— У тебя вышла книжка. Это та книжка, которую ты писала, когда на моем чердаке тусовалась и по утрам говорила, что никогда ее не допишешь?

— Да, это она. Тусовкой это, правда, назвать сложно.

— Тебе вообще тогда было сложно. Почему ты думала, что никогда ее не напишешь? И почему все-таки написала?

— Без Оли Борисовой и Эмили Эклес я бы ее, наверное, не написала. Эти два человека прошли со мной весь путь сбора книги. Оля — наша участница Pussy Riot, мой суперблизкий человек уже 11 лет. Эмили — одна из редакторов первой и переводчица обеих книжек. Она британка, бунтарь из аристократической семьи. В 90-е жила в Воронеже в общаге «Билингва», хорошо знает русский…

А почему важно было дописать… Я этого очень хотела. Хотела, чтобы все, что собрано в этой книге, было собрано. И чтобы по возможности ничего не потерялось. А почему я думала, что не напишу? Потому что было очень больно это собирать.

— Тогда мой следующий вопрос будет болезненным. Большая и важная часть книги посвящена вашему роману с бывшим муниципальным депутатом, активисткой Люсей Штейн. Насколько я знаю, вы расстались до того, как ты начала писать эту книгу. Что произошло? Эмиграция сломала ваши отношения?

— Ты хочешь, чтобы я тебе коротко ответила?

— Ты можешь сколь угодно длинно отвечать. Как ты видишь, почему отношения закончились?

— Потому что я невыносимый человек.

— Прекрасный и искренний ответ. Но в спецприемнике-то она тебя выносила.

— Мы сидели в камерах, где положено сидеть не больше 15 суток. За 15 суток можно сделать много всего интересного. Как в эротическом плане, так и в плане скандала. И у нас был один, наверное, большой скандал.

— По какому поводу?

— Ровно по этому: кто-то хотел уехать, кто-то хотел остаться.

— По поводу эмиграции из России…

— Назовем это отъездом.

— Это эмиграция.

— Это то, что сейчас люди привыкли называть вынужденной эмиграцией. Слово «вынужденная», наверное, срезать неправильно. Я никогда не хотела уезжать.

Мы говорим о лете 2021 года. Редкие новости о том, что существуют какие-то скопления войск, проскакивали с весны, но они были единичными. Такие новости пройдут мимо тебя, особенно если ты находишься в уголовном деле.

Вся арестная «карусель», на которой прокатились участники Pussy Riot, была летом, и большинство ребят были вынуждены уехать летом 2021 года. Уматывали от полиции на машинах в аэропорт, буквально отрываясь от сопровождения.

Ни я, ни Люся тогда не уехали. В основном, конечно, она не уехала из-за меня. Она хотела уехать. Люся не очень понимала, что это такое — быть здесь. А у меня жизнь с 2017 года состояла из туров по Западу, Европе, Америке и так далее, из сбора денег на политзаключенных и возвращения домой, придумывания всяких протестных вещей. Я понимаю, что это микровклад, но мне это важно. Важно, что я могу своими глазами увидеть и почувствовать, записать и дать другим людям прожить происходящее в стране.

— В итоге уехали обе.

— Получается, да. Я не знаю… О, господи! В общем, строить второй дом я не делала попыток. Я до сих пор этого не сделала. Если мы не считаем спектакль «Riot Days», потому что это шоу — мой дом и моя жизнь. Хотя на концерты к нам приходит 95 процентов иностранцев. Россиян и украинцев там максимум пять процентов. Мне кажется, они просто не знают об этих концертах. А те, кто приходят, очень чувственно потом отзываются и плачут. Спасибо говорят.

— А у тебя есть база в какой-то стране? Ключи от дома? Где у тебя вещи лежат?

— Ну в разных квартирах лежат… А что, дом — это разве твои вещи?

— Не для меня точно… Но знаешь, как спрашивают: а письма куда тебе приходят, а?

— На e-mail!

— Cчета?

— Счета приходят моему сыну 18-летнему за электричество. Вот я их оплачиваю. Филипп снимает квартиру с другом в Вильнюсе.

— Он уехал из России?

— Да, Исландия дала моему ребенку гражданство, как и мне. И в тот день, когда мы получали его паспорт, мама прислала фотографию повестки, которая ему пришла. Ровно в тот день в России.

Это, конечно, интересное ощущение, когда ты читаешь новости про войну каждый день, когда ты был в Украине, видел все своими глазами. И когда я увидела эту фотографию, я на нее полчаса смотрела в телефоне. Я ненавижу сослагательное наклонение, но а если бы?

— А у тебя есть комплекс хуевой матери? Считаешь ли ты, что ты недодала, не сделала, могла бы больше?

— Я не видела родителя, который доволен собой, глядя в зеркало. Я тот родитель, который должен учиться говорить «Я тебя люблю» просто за то, что ты есть, а не думать, чем заслуживают любовь.

— Когда сидела, ты думала о сыне?

— Ты не можешь этого делать, когда ты там. Ты не сможешь ни с начальниками сражаться, ни выживать, тебя будет раздирать на куски. Нельзя делать так. Там нельзя.

— В мемуарах «Крутой маршрут» Евгения Гинзбург рассказывает, как в бараке был чуть ли не один день в году, когда женщины позволяли себе вслух вспоминать о детях, рыдали и выли сутки, а потом снова запрет на эти мысли.

— Я даже не думаю, что это осознанно. Там такие моменты есть… Телефонные звонки. Редкие моменты, когда ты один вышел в курилку со своими листочками и ручкой, когда ты можешь письмо написать. И есть длительное свидание. Филипп приезжал. Ему было между пятью и шестью. Это те самые три дня, раз в три месяца. Это такая реальность, когда вы как бы дома, как бы готовите еду, как бы играете в настолки, как бы вместе ложитесь спать. А потом ты смотришь в окно, а там оранжевый фонарь освещает три слоя колючей проволоки. Я это до сих пор хорошо помню.

— Каково это, Маша, быть верующей бисексуалкой, обвиняемой в экстремизме, при этом еще матерью, панк-звездой и беспартийной активисткой?

— Сейчас я тебе отвечу по порядку. Есть экстремистская организация, почему-то суд назначил меня ее руководителем. Хотя я считаю, что Pussy Riot — это дезорганизация. И с руководителями у меня не все хорошо складывалось.

— А модная бисекусальность? Я писала гимн твоему роману с Дмитрием Энтео. В книге много об отношениях с девушкой. Как ориентация сочетается с твоей религиозностью?

— А что мне делать, если первый человек, в которого я влюбилась, была девушка? В чем тут проблема? Любовь — это любовь. А в чем проблема с верующей?

— Я не знаю. Я спрашиваю, каково это, нормально тебе?

— Да мне, конечно, в целом не очень нормально.

— Вот говорят, в христианстве запрещено быть ЛГБТ.

— Где там запрещено? Ты открой Новый Завет. Мы же вроде как в Иисуса Христа верим. Не запрещено, значит, разрешено.

Дальше, матерью каково мне быть? Какая я мать — этот вопрос точно ребенку, не мне. Но вообще он самое крутое, что у меня в жизни случилось. Так что, наверное, здесь я могу сказать, что рада. Но вопрос, конечно, кокетливый.

— Нормальный вопрос. Осталась панк-звезда и беспартийная активистка.

— А какая у меня партия должна быть?

— Ну, примкнула бы давно уже к кому-нибудь.

— Я к кому-нибудь примкну, и они сразу развалятся. Лучше не буду.

— Тебя звали куда-то?

— Меня позвали в Антивоенный комитет. Но я не сильно уживаюсь со структурами.

— Многие из тех людей, с кем ты в жизни была близка, насколько я знаю, поддержали войну, кто-то молча остался в России, кто-то активно выступает за режим. Ты себе как это объясняешь?

— Я не могу перечеркнуть то, что было в том числе для меня сделано. Просто взять и перечеркнуть — нет. Но разговаривать и хоть как-то коммуницировать, делая вид, что войны нет, я не могу и не могла.

Если говорить про Олю (Ольга Шалина — близкая подруга Марии, с которой они вместе сидели в колонии в Нижнем Новгороде, глава московских нацболов, поддерживающая СВО — прим. автора)… В первый год войны я отправляла ей только видео из Украины.

— Она тебе отвечала?

— Да, мы спорили раз в несколько месяцев, потому что на большее меня не хватало. Первый раз с начала полномасштабной войны я поехала в Украину в декабре 2024 года. И после этого более яркие, чем реальность, сны о том, как я возвращаюсь в Россию, закончились.

— А что ты там увидела?

— Я поехала в [детскую больницу] Охматдет. Я хотела встретиться с докторами, если они захотят. Хотела погулять, посмотреть своими глазами, что происходит. И я была в шоке. Я приехала туда на католическое Рождество, купила подарки, договорилась с психологом, что пойду в отделение. Было немного детей, мне кажется, человек шесть. Я попросила рассказать тех, кто может, что произошло. Там маленькие дети, от четырех до 16 лет, без рук, без ног, без пальцев. И все они возвращались домой откуда-то. Или сидели дома, и прилетела ракета. Я начала плакать еще там, честно говоря. Потом я вышла и плакала еще больше. Я не знаю…

— Ты Ольге написала, что ты там была?

— Да, конечно. Она не спорила в этот момент. Но диалоги не имеет смысла передавать, ничему не поможет.

— В книге ты цитируешь слова Алексея Навального о его возвращении. «На самом деле так просто. У меня есть моя страна и мои убеждения. И я не хочу отказываться ни от страны, ни от убеждений. И я не могу предать ни первого, ни второго. Если твои убеждения чего-то стоят, ты должен быть готов постоять за них. И если надо, пойти на какие-то жертвы. А если не готов, то и убеждений у тебя никаких нет. Тебе просто кажется, что они есть. Но это не убеждения и принципы, а так, мысли в голове. Из этого, конечно, не следует, что все, кто сейчас не сидит по тюрьмам, не имеет убеждений. Каждый платит свою цену. У многих она и без тюрьмы ой какая высокая. Я участвовал в выборах и претендовал на лидерские позиции. С меня и спрос другой. Я объехал всю страну и везде объявил со сцены: „Обещаю, что я вас не подведу, и я вас не обману, и я вас не брошу“. Вернувшись, я и выполнил обещание своим избирателям. Должны же, в конце концов, появиться в России те, кто им не врет». А ты с собой как сейчас договариваешься про жизнь не в России?

— Я, кстати, достаточно много думала об этом. Смотри, в феврале утвердили приговор пяти участницам Pussy Riot, в том числе мне, по достаточно банальной статье «фейки о российской армии». От 8 до 13 лет мы получили. Я получила 13 лет и 15 суток сверху. Это все за антивоенный клип и перформанс в музее в Мюнхене, где мы распечатали листовки с информацией о немецких компаниях, которые до сих пор сотрудничают и поставляют разные вещи, в том числе микрочипы, российской армии. Требовали санкций для них. Мы выкрикивали названия этих компаний. Я поливала людей ледяной водой из огнетушителя, Алина била об пол скрипку… Вот за это нас и осудили.

У нас такой приговор называется «заочным», а на английском — «в отсутствие». И вот я думала, что такое присутствие и что такое отсутствие. Физически мы пять лет отсутствуем в России. Не стоим ногами на своей земле, не слышим звук проезжающих машин и шелест деревьев. Но политически мы продолжаем присутствовать там. Потому что вся репрессивная машина, с полупустыми кабинетами, пустыми клетками, где нас нет, продолжает работать. И этой машине удобно отсутствие физического тела. Не надо его ловить, сажать, охранять, получать пизды, если оно не слушается.

Получается, политически мы присутствуем, но физически отсутствуем. Одновременно с этим большинство людей, которые физически присутствуют в России, вынуждены делать выбор в сторону политического отсутствия, то есть жить с закрытым ртом и связанными руками. Таких людей подавляющее большинство. Плюс есть политические заключенные, люди, которые сейчас получают чудовищные, невообразимые сроки за какие-то вещи, которые совершенно далеки от акции.

В моем случае жизни с закрытым ртом не получилось бы по двум причинам. Во-первых, я не умею закрывать рот. Во-вторых, потому что, когда я пересекала границу, меня крутили на «каруселях» уже не за то, что я что-то делаю. Меня сажали за то, что я просто выходила из дома.

Плюс есть такая вещь: для каждого политзаключенного, хотя бы для того, чтобы он остался физически в живых, желательно не изнасилованным и не покалеченным, должна работать команда, и мы говорим о многолетней работе. Мы не говорим о [нескольких] месяцах помощи, мы говорим про, я не знаю, 10 лет.

— 13 лет и 15 дней.

— Да, и 13 лет какая-то команда людей, которые, скорее всего, находились бы в вынужденной эмиграции, должна была бы пахать на мое поедание фисташек.

— У тебя в книге была формулировка о 2021 годе: «Мое сопротивление полиции выражается в том, что я просто живу сейчас в России». А сейчас твое сопротивление?

— Сопротивление выражается в том, что на пятый год войны мы продолжаем помогать Украине. С концертов и с нашей выставки было собрано около 150 000 евро на Охматдет и еще на несколько инициатив, в том числе военных. Для меня это важно. И люди невероятно благодарны любой помощи.

А сопротивление уже давно не находится в границах России. Проблема в том, что это понимает очень небольшое количество западных жителей. У людей, которые могли бы от первого лица передать опыт изнутри, нет никакой площадки для высказывания на Западе.

— Как вы делите бренд Pussy Riot с Надей Толокно? Вы ссорились?

— Мы полностью поддерживаем автономию и свободу выражения мнений. Именно поэтому кажется лицемерным, когда название Pussy Riot контролируется ограничительным образом кем-то, кто получает от этого личную выгоду, одновременно запрещая реальным участницам даже использовать это название.

В моих глазах этот коллектив борется с диктаторами, и он начал свое существование как группа, которая боролась с диктатурой Путина. Мне хотелось бы, чтобы так оно и оставалось.

— Вопрос, который любят оппозиционерам и активистам задавать: как вы думаете, могли ли вы что-то сделать более результативное тогда, до 2022 года, в России?

— Каким-то партизанским методам можно было бы лучше учиться, конечно. Я не люблю сослагательное наклонение, мне это не нравится. Мне кажется, что это не ведет ни к чему хорошему в жизни.

— Ты не думала ехать и воевать на территорию Украины за Украину?

— Я бы точно хотела пройти курсы тактической медицины. Но ты не можешь туда приехать на две недели, там нужно время. Я хочу у них учиться.

— То есть воевать — нет, а быть медиком на линии соприкосновения — да?

— Мне кажется, нельзя сформулировать, «кем я хочу быть в армии». Наивно думать, что ты хочешь быть кем-то и у тебя немедленно все получится.

— То есть на снайпера учиться ты бы не пошла? Мне казалось, у тебя в какой-то момент был четкий план — я поеду в ВСУ и буду им полезной.

— У меня точно не было цели ехать и подписывать контракт. А ездить туда и искать, чему я могу у них научиться, — это я по-прежнему делаю. Контракт означает, что я не буду больше выступать и мы больше ни для кого ничего не соберем.

Кроме того, есть мои близкие люди в Pussy Riot. Например, в рамках нашего уголовного дела решили прийти с серией обысков к пожилым родителям всех наших участниц. И пожилые родители, кроме моей мамы, не были готовы к такому раскладу, людей это очень сильно травмировало. И ОМОН, который кладет лицом в пол, и угрозы, и всякие разные выражения по поводу позиции девочек. Я говорю о том, что у меня есть ответственность, в том числе перед моими товарищами, и она не меньше, чем перед Украиной.

— После прочтения книги я главная фанатка твоей мамы. Когда она напоминает тебе взять ключи перед поездкой в изолятор, потому что у нее вечером театр… Как она вообще тебя выносит? Оппозиционеры часто рвут связи с семьей.

— Мне с обоими родителями очень повезло. Папа, правда, уже болел в последние годы. Он умер через месяц после обыска в 2025 году. ОМОН пришел к лежачему человеку…

Но он мне позвонил. Последний звонок был. Чудовищно. Я не могла долго говорить. Мне нужно было идти на саунд-чек. Он сказал, что приходили с обыском. «Я сразу понял, что это Маша. Ты молодец. Смогла их оттуда доконать».

А мама… Когда меня первый раз арестовали и посадили в 2012 году, она столкнулась с чем-то, с чем за всю свою жизнь, советскую особенно, не сталкивалась. То есть когда тебе звонят с угрозами, звонят журналисты-пропагандисты и ловят тебя у подъезда с какими-то чудовищными вопросами, когда про твоего ребенка делают репортажи, — и каналы, которые ты все время смотрел, называют тебя предателем родины, ведьмой и так далее. Мама, конечно, всего этого не ожидала. Она ездила в колонию. Но боялась. Когда я объявляла голодовку, она все спрашивала, «когда ты уже начнешь есть»… Она не требовала ничего, она же меня всю жизнь знает… Но часто выражала и выражает активное непонимание.

— Из книжки и из разговоров с тобой складывается впечатление, что ты считаешь себя ответственной за поступки других, часто взрослых людей. Мол, я стала причиной того, что этому человеку было так-то. Вот одна из цитат о сокамернице: «Она сама как будто швами наружу, ей больно. Я говорю ей, прости, обнимая ее. Мне кажется, это я виновата в том, что она получила эти сутки. Виновата в том, что в день рождения она не с близкими, виновата в том, что ей так больно».

— Это же я ее позвала на эту акцию…

— Но она была уже взрослым человеком и сама решила туда пойти. Откуда у тебя это мессианство? Это как будто больше чем сочувствие. Ты действительно чувствуешь себя ответственной за судьбу каждого? Как будто о детях речь во всей книжке.

— Мы все дети Христовы.

— О, мы пойдем в ту сторону сейчас?

— А что, ты так не думаешь?

— Я не верующая (Мария деликатно молчит, — прим. автора). Но даже если мы все дети, то ты — одна из детей, а не Христос! А по книге иногда кажется, что ты больше.

— Не, я одна из детей.

— Расскажи о своем отношении к «винтикам в системе». В книжке много персонажей, которых обычные люди не видят. Приставы, следователи, секретари суда. Они там у тебя живут: покупают домой молоко жене, носят тапочки, выбирают музыку. И выглядят очень человечно.

И вот я уже сочувствую твоему инспектору, который вынужден с вами таскаться по Москве. А вроде нельзя ему симпатизировать, а надо только развивать в себе ненависть.

О людях системы, насколько я уяснила, есть две школы мысли. Первая — что надо всех выжечь каленым железом, ненавидеть, потому что они прекрасно понимают, что творят. И есть, видимо, твоя школа мысли. Она в чем заключается?

— В милосердии. Ни от кого не убудет, если ты поговоришь с человеком, какая бы форма на нем ни была. Я не считаю, что, если тебя в России арестовали, ты должен засунуть себе что-либо в рот и не разговаривать с этими людьми, потому что на них форма. Нужно разговаривать, мне кажется. Ну и еще это интересно. Просто интересно, че?

— У тебя не только разговоры — и тон симпатизирующий, сочувствующий многим. А идея мести тебе близка?

— Это вопрос, выстрелила бы я в человека? В колено если только…

— Посадила бы ты в ответ?

— Боже, сейчас мы будем мечтать про трибунал?

— Есть человек в этой системе, которому ты была бы готова отомстить физически или не физически?

— Собственно, часовщик этой системы.

— Владимиру Владимировичу?

— Изи. Была бы такая возможность. И еще есть некоторый список.

— В книге описывается твоя тюремная зарядка, которую ты сама себе придумала. Два круга, в каждом по три раза повторить 20 приседаний, 50 вставаний на цыпочки, 15 отжиманий, 20 раз пресс, 20 подъемов на каждую ногу, шесть минут планки выходит за раз, потом пробежка, короче, ад какой-то. Ты ее до сих пор делаешь?

— Делаю. Сейчас реже из-за тура.

— Еще ты бегаешь много, судя по инстаграму.

— Бегаю я немного, до шести километров, в зависимости от загруженности дня. По ночам в основном бегаю. В этом месяце будет два года, как я бегаю каждый день. Каждый.

— У меня плохо в голове увязываются идея тебя и идея ЗОЖ. А были периоды, когда ты много пила или употребляла наркотики?

— С наркотиками было знакомство, мне кажется, по меркам наркопотребителей, непродолжительное, полгода вскоре после того, как я вышла из колонии. С алкоголем — да-а, полугодом не отделаешься… Но организм не может больше это воспринимать.

— То есть ты не пьешь?

— Сейчас уже два года. И мне не хочется. Не хочется терять память после двух пив. Хочется жить. Да я и не хочу бухать. Если бы хотела, думаю, что в какой-то момент с моим характером я бы сказала, да пошло все к чертям.

— В книге ты пишешь о Люсе: «Она хочет, чтобы нас перестали постоянно сажать, а я не представляю жизни, в которой нет ментов и сопротивления. Я читала книгу „Каждый умирает в одиночку“. О пожилой паре в нацистской Германии. Получив извещение о смерти сына, призванного воевать за Гитлера, эти двое начинают свою маленькую обреченную борьбу. Они пишут антивоенные открытки и оставляют их под дверями незнакомых квартир и на лестницах. Обоих поймают, обоих казнят. Роман, основанный на реальных событиях, написанный кровью живых и честных людей. У меня сильно бьется от него сердце». Это твой идеал отношений? Ты бы так же хотела или как?

— Меня поразил в самое сердце твой вопрос. Потому что — ну да. Но, слушай, я не могу не констатировать, что я не хочу получить похоронку на своего сына, естественно. А эта история не могла бы случиться, если бы они ее не получили.

Но возвращаясь к твоему вопросу, я думала много… Это, конечно, романтическая история. А я романтическая персона, это точно. Но мне хотелось бы избежать «как у кого-то». Я хотела бы романтическое и уникальное, как ни у кого.

— Судя по книжке, у тебя получилось.

Олеся Герасименко