Дилемма стрело­чника

Сюжет культового романа Томаса Пинчона «Радуга тяготения» выстроен, по крайней мере в начале, вокруг распределения точек взрывов немецких ракет «Фау-1» на карте Лондона в последние годы Второй Мировой войны. Пинчон, причисляемый к плеяде американских писателей, которых одно время именовали «энциклопедистами», прекрасно владеет своим материалом, и лишнее этому подтверждение — тот факт, что график распределения взрывов действительно весьма занимал в то время британское командование и лично Уинстона Черчилля. Дело в том, что главной задачей ракетного обстрела Лондона с точки зрения немцев было поражение центра города, где население было гуще всего и где располагались правительственные здания, но в действительности очаг поражения приходился на другой район, на несколько миль в сторону. Черчилль видел свою задачу в том, чтобы убедить немцев в верности их наводки — несмотря на то, что один из членов кабинета обвинил премьер-министра в пренебрежении жизнями в рабочих предместьях ради спасения более зажиточной части населения. В конечном счете погибло около 6000 человек, но если бы англичанам не удалось убедить немецких ракетчиков в правильности их прицела, жертв могло быть гораздо больше.

Дэвид Эдмондс, автор статьи в британском журнале Prospect, увязывает эту реальную проблему главы британского правительства с целым рядом искусственных задач, иллюстрирующих в философии тонкости нравственного выбора и известных как задачи с локомотивом. Первая из них, о которой я уже писал раньше, была сформулирована в 60-х годах прошлого века Филиппой Фут из Оксфорда и Джудит Джарвис Томсон из Массачусетского института технологии, и с тех пор варианты разрослись как грибы.

Представьте себе, что вы управляете локомотивом. Перед вами на рельсах — группа из пяти человек, затормозить нет никакой возможности, и они неминуемо погибнут. Единственный выход — свернуть на запасный путь, где находится только один человек, который погибнет, но ценой этой гибели будут пять спасенных жизней.

Другой вариант: вы стоите на виадуке над движущимся локомотивом, перед которым на рельсах все те же пятеро, а рядом с вами стоит очень толстый человек.

Если сбросить его на рельсы, он погибнет, но локомотив будет остановлен, и пятеро спасутся.

В ходе опросов случайно отобранных респондентов выясняется, что в первом варианте большинство опрошенных считает допустимым свернуть на запасный путь, но во втором сбросить человека на рельсы представляется безнравственным. Автор статьи возводит эту разницу к принципу, сформулированному еще в XIII в. католическим богословом и философом Фомой Аквинским: позволительно совершить нравственный поступок даже если некоторые из его побочных последствий будут отрицательными при условии, что нравственный результат такого поступка перевешивает безнравственный. Но мне лично такое объяснение кажется неточным, вернее слишком широким. Согласно условиям, заданным св. Фомой, оба варианта приведенной задачи равноценны: одна загубленная жизнь в обмен на пять спасенных, баланс одинаковый. Откуда же в таком случае столь разные ответы респондентов?

Инстинктивно разницу легко понять: в первом случае убийство в наши намерения не входит, и мы будем только рады, если человек на запасном пути чудом спасется. Во втором эта мысленная уловка не срабатывает: для того, чтобы пятеро спаслись, один неминуемо должен умереть — и, как бы мы ни оговаривались, от нашей руки. Судя по всему, здесь срабатывает другой, куда более точный нравственный принцип, сформулированный Иммануилом Кантом столетия спустя после Фомы: в человеке следует видеть только цель и никогда — средство. В случае с толстым человеком нет никакого сомнения, что мы используем его как средство для спасения других пяти, и поэтому такой поступок нравственного оправдания не имеет, в первом же случае его присутствие на рельсах — случайность, мы бы, конечно, предпочли, чтобы его там не было.

Впрочем, эта наука о локомотивах имеет сегодня столько ветвей, что даже с отмычкой Канта порой нелегко подступиться. Вот модификация первого варианта: на этот раз перед группой из пяти человек рельсы раздваиваются, а затем смыкаются снова, образуя петлю. Чтобы спасти жизнь пятерым, стрелку следует перевести на другую сторону петли, где уже знакомый нам толстый человек привязан к рельсам. Нам уже не надо сталкивать его самим навстречу смерти, но для того, чтобы спасти пятерых, локомотив должен обязательно на него наехать, и у нас уже нет спасительной отговорки, что его присутствие здесь случайно — оно необходимо для успеха маневра. Неудивительно, что в таком случае респонденты колеблются с положительным ответом куда больше, чем в первом.

Эта область теоретической этики, своеобразный локомотивный анализ, имеет сегодня немало приверженцев и преподается, как сообщает Эдмондс, в военной академии Уэст-Пойнт. Но есть также немало философов, которые с ней вообще не хотят иметь дело и считают эти вычисления паразитическим наростом на теле дисциплины. Есть, впрочем, и такие, которые считают их просто тривиальными, а колебания респондентов отметают, как бесполезные эмоции, которые лишь запутывают существо вопроса. Сторонники утилитарианской этики (в отличие от кантианской) полагают ее целью максимизацию суммы всеобщего счастья, и поэтому возможность пожертвовать счастьем одного ради многих считают вполне легитимной. С этой точки зрения разницы между переводом стрелки и сталкиванием человека на рельсы просто нет, если утрата его жизни спасет как минимум две.

Но инстинкты здесь явно играют роль, и поэтому задачи, помимо философской функции, имеют и психологическую. Так например, если в варианте с толстым человеком всех действующих лиц заменить на обезъян, то сталкивание толстой обезьяны с виадука уже не вызывает особого протеста — в полном согласии с Кантом, который объектом этики считал только людей, а приверженцы этического отношения к животным задачками с локомотивом не занимаются. Совершенно очевидно, что инстинктивно мы ценим представителей собственного биологического вида больше, чем соседей по эволюционному древу, и этот компонент морали предшествует не только Канту или Фоме, но и десяти заповедям — трудно поверить, что до восшествия Моисея на Синай люди без разбора убивали и насиловали друг друга.

Эволюционными корнями человеческой морали интересуются многие, и одним из ведущих специалистов до недавнего времени был гарвардский профессор Марк Хаузер, обнаруживший рудименты этического анализа у некоторых приматов и написавший об этом популярную книгу. Я пишу о нем в прошедшем времени не потому, что его постигла безвременная кончина, а в связи с недавними разоблачениями подгонки данных в его исследованиях — слишком уж хотелось поскорее получить результаты экспериментов, подтверждающие теорию. Трудно судить, в какой степени эта фальсификация скомпрометировала его научную деятельность в целом, но сходные результаты были получены другими исследователями.

Это, конечно, не означает, что человеческая мораль идентична животной, Канта у шимпанзе никогда не было, а психология и философия — разные вещи.

Задачи с локомотивами могут показаться праздной игрой ума, но эпизод с бомбардировкой Лондона демонстрирует их близость к некоторым слишком реальным жизненным ситуациям: чаще всего нравственный выбор приходится делать не там, где граница между белым и черным очевидна, а между оттенками серого.

Но любая теоретическая мораль — лишь приближение и округление. Мы далеко не всегда в состоянии включить в поле зрения все ответвления пути и всех тех, кто находится на рельсах. Планируя операцию в Ираке, Пентагон конечно же имел в виду свести гражданские жертвы к минимуму, и в ходе самих военных действий это вполне удалось. Как королларий к этому изначально была отметена версия противников конфликта о том, что он вызовет поток беженцев в сотни тысяч, что тоже оказалось верным. Но никто, включая противников, не был в состоянии предвидеть огромного размаха, который обрело сопротивление и террор, ввиду чего все первоначальные моральные расчеты пошли прахом.

Мораль заключает в себе парадокс: она тем нам необходимее, чем шире наша возможность совершить аморальный акт, пусть даже по недосмотру. Шимпанзе нуждается в ней гораздо меньше и в более узком смысле, чем человек в его технологическом всеоружии. Моральное чутье важнее для того, кто вооружен не палкой или камнем, а огнеметом или президентскими полномочиями. Именно поэтому человечество, чей список злодеяний затмевает все совокупные шалости остальных детей природы, произвело на свет Фому Аквинского и Канта. Именно поэтому мы и бьемся над приключениями маневренного локомотива в надежде найти наконец ту самую ветку, которая наконец выведет нас к истине.