Возвраще­ние самозванца

Бывают ситуации, когда единственным рациональным выбором представляется тихое отчаяние. Я знаю об этом из личного опыта, поскольку когда-то давно, уже почти сорок лет назад, оказался именно в такой.

В те годы судьба занесла меня в казахский город Аркалык, номинально областной центр, но всего лишь с тридцатипятитысячным населением, номинально комсомольско-молодежную стройку, но увитую колючей проволокой и утыканную вышками с вертухаями, под которыми подконвойные строители светлого будущего обходились без комсомольских значков. Сам я, к счастью, был тогда не в их числе, но в каком-то смысле заодно с вертухаями и на их стороне, потому что работал в областной партийной (а других тогда не было) газете «Тургайская новь», литсотрудником в отделе культуры.

Дорога назад, в Москву, была фактически отрезана отсутствием прописки и испорченной репутацией в одном нешуточном учреждении сбоку от «Детского мира». Из вариантов будущего наиболее практичным рисовалось вступление в партию (партия, если кто не помнит, была одна), потому что без этого не было возможности для единственной ступеньки карьерного роста, занятия должности завотделом все той же культуры, а иначе как пером, по причине инвалидности и чрезмерной грамотности, я зарабатывать на жизнь просто не мог.

И никаких тебе вариантов пресловутой внутренней эмиграции или «жизни не по лжи», потому что выходя каждый день на панель воображать себя девственницей трудно.

Не буду вспоминать печальные будни, но стоит упомянуть хотя бы двунадесятые коммунистические праздники, к которым полагались ответы на так называемые «призывы ЦК КПСС» от лица передовых доярок и хлеборобов — сами они не обладали достаточным красноречием для выражения обуревавших чувств, и поэтому от их имени неистовствовали мы, штатные вертухаи: «как мать говорю, как женщина, требую их к ответу», именно так.

На этом перепутье, лицом к стене, которая не мне одному казалась возведенной на века, оставалось либо спиваться и подумывать о веревке и мыле, либо эмигрировать во плоти. Я выбрал второе и ни о чем не жалею, потому что дожить до первой и, как оказалось, ложной зари все равно бы не получилось.

Но сегодня, когда тихое отчаяние вновь предлагает себя сотням тысяч людей в качестве рецепта выживания, проблема опять встает со всей остротой. Произошло, казалось бы, неизбежное, вряд ли кто ожидал, что новым президентом России станет Зюганов или Прохоров, а мечты хотя бы о втором туре были явно беспочвенными ввиду тотальной мобилизации всех средств фальсификации еще до голосования. И тем не менее некоторые комментаторы легко впадают в отчаяние от этих 64 процентов, приводя в доказательство результаты некоторых избирательных участков, где они не подлежат серьезному сомнению.

Даже если, что куда вероятнее, победа в первом туре была одержана с минимальным перевесом и Владимир Путин вновь вскарабкался на президентский престол, это было сделано не на законном основании, а в результате узурпации, и расклад голосов значения не имеет. Голосованию предшествовала абсолютно бесстыдная предвыборная кампания с подавлением оппозиционных выступлений, устранением неугодных кандидатов, подкупом и принуждением, с монополизацией СМИ и торжеством административного ресурса, и ни о какой законности здесь говорить не приходится. Достопамятный Григорий Отрепьев ухитрился какое-то время побыть фактическим правителем России, но легитимности его правлению это не придало. Легитимные правители не наводняют столицу войсками накануне своей коронации.

Но это, конечно, слабое утешение перед лицом факта. Впереди еще шесть лет разнузданной коррупции, бесстыдства и унижения. Можно, конечно, и дальше получать в офисе постепенно растущую зарплату, загорать в Анталии или в Гоа, кому что по средствам, и обустраивать быт на своем крошечном участке существования, но страны, которая должна по правилам географии его окружать, нет как не было, ее украли еще на шесть лет, а таких шестилетних сроков в жизни человека не так уж много. Это, может быть, не мой беспросветный Аркалык сорокалетней давности, но такие жизненные тупики несравнимы, каждому предсказуемо страшнее свой собственный, а если покажется мало, то ведь нефтегазовая хунта, осмелев 5-го на Пушкинской, еще вполне может прибегнуть к белорусскому варианту, настоящие друзья не осудят — ни Башар Асад, ни Гуго Чавес, ни Ким Чен Ын.

То, о чем я пишу, я называю тихим отчаянием, но у такого поведения есть куда более заметная внешнему свидетелю оборотная сторона, а вернее камуфляж: цинизм.

Цинизм — это неуклюжая маска бравады, прикрывающая жизненное поражение, прячущая бессилие под надменной личиной аполитичности. Циник пытается выставить себя победителем, тогда как внутренне дал согласие на положение жертвы.

В связи с этим мне вспоминается сборник эссе Альбера Камю, изданный им сразу после войны в 1946 году и содержащий попытку оценки сложившейся ситуации, когда шесть лет массового взаимного истребления сменились ядерным противостоянием, грозящим полным уничтожением жизни на земле. Этот сборник, который по сей день читается как нравственный манифест, назывался «Ни жертвы, ни палачи» и представляет собой поиск способа выживания в невозможных условиях с неповрежденной совестью.

Во многом канва этих эссе сегодня выглядит анахронизмом: нам известен дальнейший ход событий, скрытых от автора, а его политические предложения, в том числе создание мирового правительства, достаточно наивны. Будущее, в котором он предвидел катастрофу, во многом катастрофой и обернулось, но не такой тотальной, как казалось ему.

Но что уцелело практически полностью, так это стратегия морального поведения перед лицом отчаяния. Камю первоначально публиковал эти эссе в газете антифашистского сопротивления Combat, и речь в них идет именно о сопротивлении, а не о пассивной позиции неприятия.

К этому времени он уже полностью разочаровался в марксизме с его рецептом убийства сотен тысяч ради счастья будущих миллионов, но он не может смириться и с ядерным противостоянием, грозящим повальной гибелью во имя либеральных ценностей. Это может показаться странным в наше циничное время, усматривающее политическую платформу за каждой нравственной позицией, но Камю всячески отмежевывается от идеологий, и его пример всегда встает у меня перед глазами, когда меня начинают допрашивать, за наших я или за немцев. Камю обращается к человеку, а не к его партии.

Не хочется загромождать текст цитатами, но вот одна, которую не могу не привести. Отмечая факт глобализации страдания в период, который он именует «столетием страха», Камю пишет:

Сороковые научили нас, что удар, нанесенный по студенту в Праге, одновременно приходится по рабочему в Клиши, что кровь, пролитая на берегу центральноевропейской реки, принуждает техасского фермера проливать свою собственную кровь в Арденнах, которые он видит впервые. Нет такого страдания, такой пытки в мире, которая не затрагивает нашей повседневной жизни.

Иными словами, проблемы сегодня не изолируются. Никому пока не пришла в голову идея сопоставить «российскую весну» или как там ее ни назови с арабской. Напротив, когда я завожу речь об этой последней, тотчас приходят самопальные аналитики, указывая, что эти арабские революции приводят к власти лишь новых деспотов, часто похуже прежних, и уж пусть лучше сидят тихо. Но разве не то же самое постоянно происходит и с Россией, в последний раз буквально на днях? Имеем ли мы право советовать другому стать жертвой без того, чтобы не воспользоваться этим советом самим? А с другой стороны, разве не очевидно, что чем меньше деспотов будет в этом мире, тем неуютнее будет оставшимся?

Но солидарность, как и филантропия, начинается дома. 5-го марта на площадь вышли многие из тех, кого я считаю своими друзьями или как минимум единомышленниками.

Но наверняка там было не меньше, а может и больше таких, с которыми обычно мой диалог затруднен, чтобы не выразиться резче. Тем сильнее радует, что все эти люди в последнее время находят общий язык по крайней мере до такой степени, какая позволяет им выразить совместный протест и не скатиться в положение жертвы, к которому ситуация явно подталкивает. Потому что голоса, а вместе с ними и страну, украли у всех, без разбора идеологий.

...Я всегда утверждал, что если тот, кто базирует свои упования на человеческой природе, дурак, то тот, кто уступает воле обстоятельств — трус. И отныне единственный достойный путь заключается в том, чтобы поставить все на невероятный шанс: слова сильнее снарядов.

Альбер Камю написал это с оглядкой на мировую войну и перед лицом ядерной угрозы, и можно возражать, что сегодняшние ставки не так высоки. Но курс совести, начертанный им почти 75 лет назад, от этого не меняется: быть палачом или жертвой, вором или покорно обворованным, в одинаковой степени позорно.

Я пишу это хорошо сознавая, что срок моей жизни на земле ограничен, что до финальных титров не так уж далеко, и что обещанного продолжения сериала не будет. Тогда какого же рожна все это меня беспокоит? Виной, наверное, мой давний печальный опыт, мне не хочется видеть других загнанными в тупик, в каком когда-то оказался я сам. Сдаться, уступить — значит добровольно заточить себя в виртуальном Аркалыке с его вышками и вертухаями.

Потому что это ваша страна, а не его. Путин — вор.