Крапленая колода

Никто не застрахован от впадения в заблуждение, тому свидетельство — большая часть человеческой истории и биография каждого из нас. Но искреннее заблуждение и прямая ложь — совершенно разные вещи, и нижеследующее предлагается в качестве иллюстрации.

С чисто формальной точки зрения статья Джона Грея в британском журнале New Statesman является рецензией на две недавно вышедшие книги: «Век атеизма» Питера Уотсона (американское название отличается от приведенного в тексте британского) и «Культура и смерть Бога» Терри Иглтона. Для начала коротко представлю всех троих, хотя речь пойдет в основном о первом.

Уотсону больше всего подойдет ярлык историка идей, и его последняя книга выдержана в том же жанре, что и большинство предыдущих. В данном случае он описывает историю современного европейского атеизма в его различных модификациях, выбрав в качестве отправного пункта известную декларацию Фридриха Ницще «Бог умер». Иглтон — более замысловатое явление, он известен как теоретик литературы с марксистскими позициями, но в последнее время он повел войну с так называемыми новыми атеистами, доказывая, в частности, благотворность религии и роль «культуры» как ее эквивалента или эрзаца в современном обществе. В каком-то смысле это поучительная эволюция — для самого Маркса, восстань он из гроба.

Что же касается Джона Грея, то мне его уже приходилось представлять, и даже не один раз. Он — довольно известный критик культуры, частый автор ведущих интеллектуальных периодических изданий по обе стороны Атлантики. Его обычно представляют как философа, и он известен резкой критикой либерализма — лично я его взгляды охарактеризовал бы как презрительный цинизм по отношению к человеческому роду, в котором он не видит преимуществ перед другими биологическими видами, причем совсем не в порядке комплимента этим другим видам. Но в данном случае (и не только в данном) он предстает перед нами не как философ, а скорее как софист — не в порядке комплимента софистам.

В двух словах разница заключается в том, что философ выстраивает аргументы в пользу своих воззрений таким образом, чтобы они выдержали проверку логикой. Софисты в Древней Греции преподавали методы доказательства любых тезисов, в том числе взаимно противоположных — это может и не в отношении каждого справедливо, но такая уж у них сложилась историческая репутация. А поскольку логически это сделать невозможно без нарушения краеугольного закона непротиворечия, методы эти заключались в передергивании и извлечении неожиданных тузов из рукава. Итак, попробуем проследить за руками.

В чем Грей сходится с Иглтоном, так это в неприязни к «новым атеистам», хотя в отличие от последнего никаких иллюзий в отношении религии он не питает. Неприязнь эта в его случае обусловлена не столько самим фактом их неверия, и даже не его научной подоплекой, сколько социальными аспектами их мировоззрения. Практически все они, и Ричард Докинз, и Дэниэл Деннет, и покойный Кристофер Хитченс (несмотря на его троцкистскую предисторию) — либералы в самом фундаментальном значении этого термина, они выступают за автономию и уважение к достоинству человеческой личности и против узурпации ее прав как государственными, так и религиозными институтами. Грей указывает на непоследовательность такой позиции, напоминая, что Ницше провозгласил не только смерть Бога, но и крах христианской морали, которая для него идентична буржуазной. Согласно его тезису, если опять же не следить за руками, кто сказал А, тот должен сказать и Б: всякое снисхождение и сострадание к ближнему является религиозным предрассудком, который следует отмести вместе с якобы вытекающими из него принципами морали и фантомом прав человека. В подкрепление этого тезиса он ссылается на Иглтона, который, напротив, мораль как бы защищает, утверждая при этом, что она с христианской религией связана неразрывно.

Попутно становится понятно, почему в числе рецензируемых оказалась книга Уотсона, о которой речи практически не возникает, — просто потому, что она с Ницще начинается. Ницше — действительно важная веха в истории атеизма, и за ним тянется плеяда атеистов в русле европейской континентальной философии, эти его наследники перечислены в аннотации вместе с теми, которые к этой традиции не принадлежат и которых Уотсон не пытается в нее втиснуть. Что же касается Грея, то он обвиняет «новых» в подлоге — посредством подложного аргумента, софизма, который в логике называется post hoc ergo propter hoc: после этого — значит вследствие этого. Пример: на небе появилась комета, затем произошло землетрясение, значит оно вызвано прохождением кометы.

Полагать, что все атеисты должны по какой-то причине быть последователями Ницше — вопиющая глупость, но в глупости как раз я Джона Грея не обвиняю, я обвиняю его в намеренной лжи. Расчет здесь как раз противоположный — на глупость аудитории, и как минимум редакцию журнала обвести вокруг пальца вполне удалось. Идея о том, что все атеисты должны ходить строем, ни из чего не следует.

Если бунт Ницше против религии коренился в морали, этого совсем не скажешь о куда более древней традиции, к которой в большой мере причастны и Докинз, и Деннет. Ее следовало бы обозначить как научный атеизм, если бы это название не было полностью скомпрометировано синонимичным советским культом.

Демокрит был пожалуй первым известным в истории безоговорочным атеистом (от его учителя Левкиппа до нас дошло разве что имя), но для истории куда важнее более поздние философские школы, эпикуреизм и стоицизм. Одной из возможных начальных точек отсчета вольномыслия в Европе стало обнаружение в начале XV века чудом сохранившейся рукописи поэмы римского поэта Лукреция «О природе вещей», излагающей основы учения Эпикура. Но в известном смысле еще важнее для этого варианта безбожия наследие стоиков, которые, хотя и допускали существование божества, не отводили ему никакой активной роли в мироздании и уделяли основное внимание именно созданию всеобъемлющей этической системы, полностью независимой от религии. Все шулерство Грея не сотрет того факта, что эмбрион идеи всеобщего равенства и индивидуальной ценности человеческой личности очевиднее в трудах Сенеки-младшего и римского императора Марка Аврелия, чем в евангелиях.

Триумф христианства надолго похоронил идеалы атеизма, и даже после реставрации Лукреция европейское вольномыслие некоторое время сводилось к сомнению в буквальности отдельных библейских истин, а затем к деизму — теории бога-творца, непричастного к дальнейшей эволюции творения. Прямым предшественником сегодняшнего атеизма, не лежащего в русле ницшеанства, за сто лет до Ницше стал шотландский философ Дэвид Юм, хотя и ему приходилось при жизни маскировать свои взгляды, и его антирелигиозные труды были опубликованы лишь посмертно. В любом случае поводы к атеизму у Юма и Ницше настолько разные, что не имеют между собой практически ничего общего. Помимо этого, именно Юму принадлежит первая в европейской традиции попытка подвести философские основы под систему морали, сняв ее с религиозных якорей. В принципе я мог был легко продолжить описание этой родословной, доведя ее до наших дней, но перечисленного и так достаточно.

В процессе наведения тени на плетень Джон Грей прибегает еще к одному обманному трюку (все перечислять слишком долго), указывая на увлечение некоторых большевиков и им сочувствующих трудами Ницше и даже извлекая откуда-то фактик о том, что книги Ницше были в личной библиотеке Ленина. И однако, как хорошо помнят те из нас, кому довелось соприкоснуться в свое время с советской разновидностью «научного атеизма», в нем не было ни следа от Ницше, зато очень хорошо угадывались следы личных взглядов и пристрастий основоположников — Маркса, но в первую очередь самого Ленина. Лишняя иллюстрация к тому, как можно солгать, даже говоря правду.

И уж коль скоро речь зашла о советском «атеизме», который только ленивый не ставит в упрек атеизму «новых», жившие в те времена хорошо помнят, что на самом деле это была обстановка всепроницающего и всеподавляющего официального культа, предписанное обрядовое поведение было строго обязательным (у многих и долгое время — даже в семейном кругу на случай Павлика Морозова), а из степеней фанатизма приветствовались самые предельные. Ничего общего со свободомыслием, к которому призывают «новые», этот образ жизни не имел.

Отвлекаясь под конец от лжи Джона Грея, я мог бы указать на реальное слабое место в рассуждениях Докинза, Деннета и их единомышленников. Завороженные наукой и ее рационализмом, они верят в неизбежность победы разума и полагают, вопреки очевидности, что дни религии сочтены. Но ритуальное поведение, тесно связанное с религией и не очень тесно — с разумом, отмечено не только у человека и явно имеет эволюционную природу. Сама религия, сопряженная иногда с огромными затратами невосполнимых ресурсов, скорее всего тоже заложена в нашу генетику, независимо от соответствия ее представлений реальной картине мира. Некоторые из союзников «новых» это понимают: так, посмертно вышедшая книга американского философа права Рональда Дворкина посвящена необходимости новой безбожной религии. Увы, мы знаем только один способ насаждения таких искусственных религий — см. чуть выше. А британский философ Энтони Грейлинг делает послабления для изначальной версии буддизма, ввиду его безбожия и безболезненной совместимости с наукой. Однако учиненная буддистами в Бирме резня мусульманского меньшинства рассеивает и эту иллюзию. Напрашивается вывод, что сколько бы жизни ни было отпущено человечеству, оно не поддается излечению — ни его разум, ни его предрассудки.