Формы адаптации

Один из ведущих итальянских журналистов минувшего столетия, некоторое время главный редактор авторитетной газеты Corriere della Sera, был русский. Ну, то есть, русского происхождения. Ну, то есть... понятно, о чем я. Его звали Уго Стилле - или Штилле, я не уверен в транскрипции, потому что фамилия все равно выдуманная и взята из немецкого, где означает «тихий» — забавная параллель известному фантастическому персонажу Станислава Лема, особенно в связи с тем, что ничего тихого ни в той, ни в другой жизни не было. Имя Уго, впрочем, тоже выдуманное.

Все близкие в любом случае называли его «Миша», его настоящее имя было Михаил Каменецкий. Родился он в 1919 году в Москве в еврейской семье зубного врача, его мать была образованная женщина с амбициями, удовлетворявшая их посредством содержания салона, который посещали другие образованные москвичи с амбициями. Но и амбициям, и зажиточной жизни, в какой-то мере обеспечивавшей их реализацию, приходилось туго в условиях гражданской войны, и семья эмигрировала: вначале в Ригу, где у Михаила родилась сестра Мира, а затем в Италию, где, как одно время казалось, Каменецкие обосновались вполне комфортабельно и насовсем. История распорядилась иначе.

Если на минуту сузить эту историю до российской, то мы хорошо знаем, скольких она выбросила в то время за борт, в том числе из числа лучших представителей поколения, так и не нашедших себе реального места за ее пределами и живших большей частью воспоминаниями. Человеку нелегко радикально перекроить свою судьбу посередине жизни, способность к адаптации с годами слабеет. Нередко куда более заметный след в странах своего невольного назначения оставляли люди, прибывшие туда без особой репутации, еще до достижения зрелости. Общеизвестен пример Владимира Набокова, покинувшего Россию еще юношей и прославившегося в обеих литературах, как исконной родины, так и приемной. Исайя Берлин, уроженец той самой Риги, которая послужила для Каменецких перевалочным пунктом, впоследствии стал одним из ярких представителей британской элиты, философом и историком культуры, а к наследию страны своего происхождения, Российской империи, обратился уже в зрелом возрасте.

Считать Михаила Каменецкого российским уроженцем можно лишь чисто формально, он скорее ближе в этом смысле к известному британскому персонажу Питеру Устинову, который родился уже в эмиграции, но тоже с немалой разницей. Для Устинова, при всем его русофильстве и заигрывании с советским режимом, Россия всегда была частью исторического фона, Великобритания — домом.

Каменецкий, несмотря на яркую карьеру, родины, судя по всему не обрел, но Россия, которой он в глаза не видел, так и не стала частью его ностальгии.

Он был человеком без привязи. Его сын Александр опубликовал мемуары о своем отце, удостоенные высокой критической похвалы, но кое-что в этой жизни так и останется материалом для догадок и умозрений.

Италия в те времена не была типичным пристанищем для эмигрантов из послереволюционной России, такими были в первую очередь Франция, Чехословакия и Югославия, а на востоке — Китай с его процветающей русскоязычной колонией в Харбине. Тем не менее семья Каменецких, в конечном счете обосновавшаяся в Риме, явно чувствовала себя там неплохо. Отец Михаила, Илья, не сумел получить лицензию дантиста, но все же открыл практику под чужим именем, и вполне доходную. Матери тоже каким-то образом удалось собрать вокруг себя нечто вроде прежнего салона из скудной диаспоры. Что касается самого Михаила, то у него, по-видимому, с адаптацией не было никаких трудностей. Именно тогда, в стенах Римского университета, родился персонаж по имени Уго Стилле, поначалу это был общий псевдоним, под которым Михаил и его друг Джайме Пинтор писали в студенческий журнал Oggi. Пинтор впоследствии погиб при попытке пробраться к партизанам, и выдуманный персонаж слился с реальным.

Конец этой хрупкой идиллии легко угадвывется. Итальянский фашизм до известных пор не испытывал особой неприязни к еврейскому происхождению Каменецких, но они по-прежнему оставались на положении беженцев, и когда в 1938 году, в результате «стального пакта» с Гитлером, вступили в силу антисемитские законы, альтернативы побегу уже не было. Кое-что о профессиональных связях Ильи говорит тот факт, что благополучно отбыть в США семье помогло заступничество фашистского культурного светила Габриэле Д'Аннунцио и молодого священника Джованни Монтини, впоследствии Папы Римского Павла VI.

В Америке адаптация Миши-Уго пошла по второму кругу. Здесь его мобилизовали и пристроили к армейской радиожурналистике, в 23 года он возглавил «Радио Палермо», а затем вместе с войсками передвинулся на север, в Германию. Вскоре после возвращении с фронта он стал постоянным гостем творческих вечеринок Нью-Йорка и на одной из них познакомился с Элизабет Богерт из аристократической чикагской семьи. В тот же день она ушла от мужа, а в скором времени они поженились. Брак, по свидетельству сына, был невероятно бурным и конфликтным, с практически полярной несовместимостью, и тем не менее, по рассказам того же сына, нерасторжимым - Элизабет умерла от рака в 1993 г., Миша пережил ее ненадолго. После его смерти некрологи Уго Стилле появились во многих крупнейших газетах мира, по общему признанию он был лучшим итальянским корреспондентом в США и открыл глаза на эту страну множеству своих бывших соотечественников. Слово «бывших» тут для меня ключевое - с подробной биографией Уго Стилле лучше знакомиться по книге, а здесь меня интересует другая проблема.

Я уже упоминал, что он некоторое время был главным редактором Corriere della Sera, но уговорить его удалось лишь со второго раза: этот пост его просили занять еще в 1958 году, но согласие он дал только в 1987, а уже в 1992 покинул Милан и возвратился в США. Страна, где прошла вся его молодость, по какой-то причине уже не была для него магнитом, по свидетельствам друзей он испытывал иррациональные опасения, что будет лишен американского гражданства и Америки больше не увидит.

Здесь, конечно, можно порассуждать об особых ассимиляционных свойствах Америки, по умолчанию страны иммигрантов. Но подобные общие места мало что проясняют в конкретных случаях, и семья Каменецких — наглядный аргумент против обобщения. Отца Михаила Илью, чувствовавшего себя в Италии как рыба в воде несмотря на плохое владение языком, Америка сломала. Когда Михаил и Элизабет нанесли ему первый визит, уже после своего бракосочетания, он привел американку из патрицианского семейства в ужас — неряшливый, развалившийся в кресле с расстегнутым ремнем и попытавшийся отпустить скабрезную шутку. Ее комментарий при этом был, мягко говоря, неполиткорректного свойства: они, дескать, уничтожили шесть миллионов — а вот этого не тронули.

У отца это можно списать на возраст, но сестра была младше Миши, и ее судьба оказалась совсем трагической: она «потерялась» в новой стране, ее квартира была до непроходимости забита мусором, брату с женой пришлось однажды выселить ее на пару дней в гостиницу, чтобы мешками выносить все эти чеки и квитанции, пластмассовые вилки, музейные проспекты и старые журналы, атрибуты придуманной жизни. Она как бы пыталась этой кучей бесполезного имущества доказать себе факт собственного существования.

Чем дольше я сам живу в эмиграции, тем больше убеждаюсь что никакой единой матрицы адаптации или, напротив, отчуждения, не существует, все круглые столы и проблемные статьи по этому вопросу — в пользу бедных. В предельном случае, как например в крупных городах США или, похоже, в Берлине, человек может прожить всю жизнь с минимальным языковым запасом, не выходя за периметр добровольного гетто: я, например, знаю парикмахера-бухарца из Квинса, который до встречи со мной не имел понятия, что за речкой в Манхэттене выстроили новую башню и мемориальный комплекс на месте разрушенного Международного торгового центра. Примерно то же самое, но в другом имущественном цензе - Майами и его окрестности с их российскими рантье.

Эмигрант может также оказаться между двух миров, поочередно меняя грим для игры в служебных и домашних декорациях.

В наиболее радикальном случае он просто растворяется в новой человеческой массе и выпадает из поля зрения избирательной демографии, она замечает его только тогда, когда он, скажем, Сергей Брин, и статистической ценности такой Брин не имеет. Или напротив, масса его полностью исторгает, как Миру Каменецкую. Вообще демография эми-/иммиграции подобна тоннелю, который пробивается с двух сторон без расчета на встречу или подозрения о возможности таковой. Это культуры-эфемериды, наслаивающиеся друг на друга и по определению стерильные. Любая попытка проникновения в них остается на уровне коллекционирования бабочек и не имеет возможности подняться до энтомологии.

На этом фоне фигура Уго Стилле, то есть Михаила Каменецкого, выглядит импортом из какого-нибудь средневековья или Ренессанса, когда для людей определенного склада не существовало реальных родин и границ. Ему, уроженцу третьей страны, выпало сыграть роль в углублении взаимопонимания двух других. Между Россией и Америкой такого эффективного посредника до сих пор, увы, не было — разве что в Италии уже родился некто, выдвинутый судьбой на эту роль.