Тотальный Иран

Абсолютно плоскими и натянутыми могут показаться любые попытки спроецировать ситуацию в Иране на российские реалии, как и на реалии других недемократических режимов.

Следует еще раз признать, что разнообразие не-демократий весьма велико. Но даже при этом разнообразии иранский режим принципиально отличается от большинства «переходных» режимов. И до последнего времени мог рассматриваться скорее в одном ряду с китайским, с точки зрения внутренней мотивированности (или – внутренней мобилизованности), цельности и стабильности.

Однако события последних дней несколько меняют эту перспективу. И вот в каком смысле. Иранские события очевидным образом стоят в одном ряду с событиями в Грузии в ноябре 2003 года, на Украине в конце 2004-го, в Киргизии весной 2005-го, в Таиланде осенью 2008-го, в Молдавии весной 2009-го. (Я осознанно, по некоторым причинам не упоминаю в этом ряду сербскую революцию сентября 2000 года, которая во многом послужила образцом для грузинских и украинских революций.) Мы видим вполне сложившуюся модель «революции XXI века».

Главным ее отличительным признаком, основным ее механизмом является непризнание оппозицией итогов состоявшихся выборов.

Этот признак содержательно очень важен. Механизм «революции XXI века» вскрывает внутреннее противоречие «делегативных» псевдо-демократий: противоречие между лежащим в основании режима принципом «демократической легитимности» и его недемократической практикой. Парадокс этих революций состоит в том, что практика ограничения конкуренции, ограничения прямого участия населения в политике, свободного активизма, практика несправедливого доступа к ресурсам и СМИ и, наверное, самое важное – практика ограничения контроля действий властей со стороны населения – эта практика была обычной для этих стран, и выборы, ставшие поводом для «взрыва улицы», не представляли собой чего-то сверх-ординарного. Наоборот, вполне укладывались в стандарт «управляемых выборов», характерных для «делегативных» режимов.

Однако, если в прошлые разы такой стандарт «выборов» вполне принимался населением и, в результате, состоявшееся голосование выглядело подтверждением «делегативного» мандата, то здесь (под влиянием разных обстоятельств и различных сил) «мандат» вдруг ставится под сомнение, а точнее – отзывается. Ограниченная, регулируемая вовлеченность граждан в политику вдруг оказывается временным состоянием. Граждане этих стран, как правило, не имеют навыков и возможностей для системного участия в политике, и это создает у властей (предпринимающих к тому же специальные усилия для искоренения институтов системного участия) иллюзию их неучастия, добровольного отказа от участия в политике, который начинает восприниматься властями как необратимый.

Особенно острая проблема возникает именно с «отсутствием контроля» со стороны граждан – это важнейший элемент механизма «революции XXI века».

Если в предыдущих циклах «отсутствие контроля» является одной из главных гарантий и одним из приводных ремней «управляемого голосования» (неконтролируемая возможность фальсификации снижает мотивированность политического участия), то в цикле «Х» это начинает работать в обратную сторону. Не важно, каков реальный объем «нарушений» на данных выборах, не важно, победил ли бы инкумбент (по-русски, можно сказать, наверное, «провластный кандидат» -- или как? вот, пожалуй – «облеченный властью кандидат») в «честной» борьбе. «Улица» отказывает режиму именно в праве подсчитывать и оглашать результаты выборов; отказывает в легитимности «организаторам» выборов. Так, например, насколько я понимаю (а я мало понимаю про Иран), в Иране консерваторы победили реформистскую коалицию как раз до выборов, вполне успешно усиливая давление на нее с 2005 года.

Однако это давление, в итоге, и обернулось отказом значительной части населения признать легитимность прошедших выборов.

Иранский случай добавляет к проблеме «революции XXI века» несколько важных доказательств. Первое: опровергает конспирологическую теорию, согласно которой «цветные революции» инспирированы Западом или Вашингтоном. В Таиланде, Киргизии и Иране Запад и Вашингтон точно ни при чем. (Если не считать только того факта, что интернет выдумали американцы.) Однако мы видим, что работает примерно тот же механизм. Второе: общепринятое представление об «отступлении демократии» после демократического всплеска конца XX века вполне справедливое в статистическом смысле, возможно, придется скорректировать в отношении его содержания; возможно, речь идет не столько о «девальвации» демократии, сколько об эффекте «спящей демократии» (собственно, в этом и есть смысл «делегативного режима»), «невостребованной демократии». Третье: в отличие от прежних случаев «цветных революций», нынешний кризис протекает в стране, где политический режим является действительно, в прямом смысле репрессивным, а машина подавления достаточно всеобъемлющей, но это не помогает разрешить внутреннее противоречие «делегативного режима». И четвертое: тщательная, продуманная и сложная система отбора кандидатов для внутрисистемной конкуренции в рамках «управляемой демократии» оказывается бесполезна – оппозиционерами не рождаются, оппозиционерами становятся; тщательно отобранных кандидатов переделывает «улица».

И это еще не все, что мы можем вынести из иранского кризиса.