Эскалатор разума

Я подрастал в те далекие годы, когда над нашими ребячьими головами с каждым днем все жарче пылало неукоснительное солнце прогресса. Поколение моих родителей укрощало мирный атом, поворачивало вспять реки, покоряло целину, истребляло колорадского жука и повилику и прорицало последний час мировому империализму и реваншизму, крадущемуся через государственную границу на попятных коровьих копытах. На центральном проспекте воздвигали из стекла, бетона и металла фантастический «дом быта», куда каждый желающий мог запросто войти и попросить пришить себе пуговицу — если, конечно, персонал будет в настроении и вовремя завезут нитки. Будущее представало ослепительно прекрасным, документы съездов понятно какой партии мамой клялись, что комплексный обед в столовке за 30 копеек через каких-нибудь пару лет станет бесплатным.

Весь этот хрустальный замок впоследствии наглядно обрушился, но еще раньше он разлетелся в моем скептическом сознании под влиянием вредных книжек, к которым я пристрастился. Вначале это был Екклесиаст, по мнению которого «нет ничего нового под солнцем» и «что делалось, то и будет делаться», затем Освальд Шпенглер и Арнольд Тойнби, утверждавшие, что история ходит кругами как Гензель и Гретель в лесу, а в конце ничего хорошего. Потом, уже гораздо позже, Карл Поппер настаивал, что в истории вообще нет никаких познаваемых законов, и что весь прогресс подобен продвижению по службе: чего сумеешь добиться, то и будет, но никто не гарантирует. Были, конечно, и наглядные аргументы: утопия мирного атома, когда она еще держалась на своих глиняных сваях, при ближайшем рассмотрении оказалась воздвигнутой на костях и крови, и никакой гарантии, что эта оргия братоубийства не повторится, в проект не встроили.

Есть, тем не менее, иллюзии, с которыми печально расставаться, и они не у всех ограничиваются личным карьерным ростом.

Поппер одержал-таки верх, и исторические конструкции Шпенглера и Тойнби (не говоря уже о Марксе) сегодня никто не принимает всерьез, а ссылки на них с головой выдают дилетанта. Но если все-таки прав Екклесиаст, и человеку мало пользы «от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем», есть ли смысл быть этим человеком, а не кольчатым червем или вирусом? Лучшие из нас всегда надеялись, что завтра будет хоть сколько-нибудь лучше, чем вчера. С другой стороны, прошлое столетие, подарившее нам Гитлера и Сталина, не могло не отрезвить оптимистов.

Надежда умирает последней, но вполне возможно, что слухи о ее смерти преувеличены — по крайней мере, если верить только что опубликованной книге Стивена Пинкера, известного американского ученого-когнитивиста, которая называется «Лучшие ангелы нашей природы: почему насилие сходит на нет». Путем подробного анализа истории цивилизации, а также памятников литературы, реликтовых «первобытных» сообществ и данных археологии Пинкер пришел к неожиданному выводу: с самых ранних времен, куда простирается наш взор, насилие в человеческом обществе неуклонно идет на спад, и даже Сталин с Гитлером вполне вписываются в эту кривую. Об этом, впрочем, писали и раньше, и сам автор ссылается на предшественников, но до сих пор никто не охватывал такой массы материала, как Пинкер в этом 800-страничном труде.

Читатели гомеровских поэм и Ветхого Завета сегодня редко обращают внимание на то, какой апофеоз насилия и кровавую баню они собой являют: целые города истребляются до последнего младенца, а женщин в лучшем случае используют как сексуальные трофеи. Эти книги — в значительной мере вымысел или позднейшая реконструкция событий, но важно то, что их авторам и тогдашним читателям подобные описания представлялись нормой. А если обратиться к реальной жизни, то мучительные пытки и казни были повседневными в Римской империи, самой цивилизованной для своего времени. За ее историю около полумиллиона человек погибло мучительной смертью на арене, развлекая публику. Хваленые времена рыцарства мало чем отличались в лучшую сторону, а затем пришла инквизиция с ее изобретательными орудиями душеисправления.

И тем не менее, как это ни парадоксально, мы постепенно становились все гуманнее, все нетерпимее к решению проблем путем топора, дыбы или газовой камеры. Впрочем, лучше прибегнуть к прямой статистике.

Исследование останков в доисторических захоронениях показывает, что насильственной смертью в те времена погибали примерно 15 процентов всех людей, и сходные результаты дают антропологические данные, полученные при изучении сохранившихся до наших дней реликтовых обществ, тогда как с возникновением государства эта статистика резко понизилась — даже в ацтекской Мексике, где насилие было частью религиозного культа, она составляла всего 5 процентов. В самые кровожадные времена в Европе нового времени, в ходе религиозных войн XVII века и в первой половине XX, она не превышала 3 процентов.

Параллельно коллективному насилию снижались и показатели индивидуального. Среди инуитов и бушменов Калахари, далеко не самых агрессивных представителей реликтовых обществ, статистика убийств традиционно была сравнима с данными по Детройту. Для европейца шанс быть убитым сегодня составляет от 0,1 до 0,02 по сравнению с временами пятивековой давности.

Статистика нуждается в объяснении, и книга написана именно ради этого, но гипотезы Пинкера оставляют желать лучшего. Он убежденный сторонник эволюции и в прежних своих работах настаивал на том, что человек появляется на свет со склонностями, в основном обусловленными эволюционной историей его вида, каковы бы ни были их моральные импликации, и хотя это не исключает благоприобретенных навыков, они не передаются по наследству. И однако Пинкер фактически настаивает на том, что человечество себя постепенно «перевоспитывает» - большую роль тут, конечно же, играет монополизация насилия государством (что не мешало, впрочем, римлянам и ацтекам предаваться кровавым игрищам), но одним из важнейших факторов, по мнению автора, является мировоззрение Просвещения, смягчившее наши нравы. Этот механизм социального перевоспитания автор именует «эскалатором разума». Как тут не вспомнить академика Лысенко, пытавшегося призвать к порядку пшеницу?

Это слабое место в аргументации немедленно заметил британский философ Джон Грэй, социальный пессимист и критик либерального гуманизма. Он обрушивается на Пинкера, приводя примеры, которые приходят в голову любому из нас. В частности, ссылаясь на массу современных конфликтов, социальных и межэтнических, он отмечает, что к традиции Просвещения принадлежат также Маркс и Ленин — первый был не таким уж врагом насилия, а второй — автором одной из его самых трагических страниц. Критика Грэя, впрочем, была бы куда убедительней, если бы он не игнорировал полностью огромный статистический аппарат, приведенный Пинкером. Спорить с объяснениями куда проще, чем с фактами.

Теория эволюции представляет собой исключительной мощный инструмент биологии, но за ее пределами она становится просто мнением, и хотя мы инстинктивно понимаем, что эволюция — всеохватывающий процесс, описание всей истории космоса, применить эту теорию к социальным явлениям крайне трудно. Не мне первому приходит в голову, что эволюция продолжается на социальном уровне, и что разум и мораль, до сих пор не очень хорошо объясненные так называемой «социобиологией», представляют собой атрибуты общества, а не индивида.

Но у нас нет механизма, подобного генетике, который подтвердил бы эти предположения.

Впрочем, можно предложить и редукционистский механизм, не уходящий далеко в сторону от точной науки. Вполне возможно, что социальные механизмы, в том числе воплощенные в них идеи того же Просвещения, действуют на нас подобно искусственному отбору, методу селекции. Естественный отбор происходит крайне медленно по нашим масштабам, что дает скептикам возможность сомневаться в самом факте эволюции, но селекционерам, действующим целенаправленно, удалось за считанные тысячи лет вывести, скажем, породы собак, которые, как убеждается каждый, кто имеет дело с этими животными, отличаются не только внешним видом, но также темпераментом и чертами характера. Вполне возможно, что цивилизация действует на нас как селекционер, меняя наш генотип.

Можно ли на этом основании прийти к выводу, что правило Поппера опровергнуто, и прогресс, как минимум нравственный, действительно встроен в историю? Стивен Пинкер в это не верит, и даже если допустить селекционный фактор, это вовсе не значит, что эволюции свойственна благосклонность, некая льгота для «венца творения». Эволюция нейтральна, и если она за последние тысячелетия приняла благоприятный поворот, это совершенно не значит, что завтра все будет точно так же или еще лучше. Здесь полезно вспомнить о динозаврах, которые в какой-то момент тоже, вероятно, решили, что обстоятельства складываются к их исключительной пользе.