Эволюция совести

Основоположник известно чего Карл Маркс был в одном важном пункте единомышленником известного советского шарлатана от биологии Трофима Лысенко, при всей очевидной разнице в масштабе дарований. Оба страдали «ламаркизмом» - это заблуждение названо по имени французского ученого Жан-Батиста Ламарка, который считал главным мотором эволюции наследование благоприобретенных признаков. Кто-то удачно высмеял эту теорию, заметив, что еврейских мальчиков обрезают уже 3 тысячи лет, но обрезанными они до сих пор не рождаются. Лысенко считал, что если пшеницу проращивать в холоде, ее урожаи станут выше. Маркс полагал, что если людей воспитывать в обществе, основанном на альтруистических принципах, ближайшее, если не сразу следующее поколение станет относиться к этим принципам как к чему-то самоочевидному.

Заблуждение Маркса простительнее, поскольку в его времена механизмы наследования были совершенно неизвестны, и к тому же либеральная традиция, вслед за Джоном Локком (в отличие от консервативной, идущей от Эдмунда Берка), твердо полагала, что человек рождается с нулевой, абсолютно гибкой психикой, tabula rasa, а все жизненные навыки и взгляды получает от окружающего общества. Радикально изменив общество, мы тем самым изменим и эту психику.

С дарвинизмом Маркс эти взгляды никак не увязывал, и хотя теорию Дарвина весьма ценил, понимал ее плохо, его представление об эволюции было ближе к Герберту Спенсеру.

В формировании общественного уклада первостепенную роль играет мораль, а о морали как таковой у Маркса пространных рассуждений нет, и тем более о ее связи с биологическим механизмом наследования. Согласно его теории, мораль и все подобные духовные измерения человеческого существования представляют собой лишь «надстройку», которая целиком определяется «базисом», то есть экономической ситуацией. С тех пор человечество успело хлебнуть горя, поставив несколько экспериментов по этой модели, а сегодня ей на смену пришла другая - более научная и тоже вполне материалистическая. Многие биологи считают мораль механизмом эволюционной адаптации, обеспечивающим возможность социальной интеграции - примерно как у пчел, хотя и более сложным. При этом те же биологи, хотя и не обязательно все, ссылаясь на исследования нейрофизиологии, отрицают свободу воли, без которой мораль превращается в пустой звук.

Такого рода вылазки из лабораторных стен на философские поля вызывают протест у аборигенов этих полей, философы упрекают ученых в том, что они не понимают смысла употребляемых терминов: из значения точки кипения воды значение прямого угла никак не выводится. При этом прямых споров с наукой не возникает, по крайней мере у большинства (хотя есть и исключения). В частности, Аллен Бьюкенен и Рассел Пауэлл на страницах журнала Aeon обращают внимание на тот факт, что с точки зрения эволюции альтруизм парадоксален: он улучшает возможность выживания индивидов, генетически никак не связанных с автором поступка, и в то же время не предоставляет этому автору никаких выгод взамен. С точки зрения генетики альтруизм просто нерентабелен. Эволюция неплохо объясняет родственный альтруизм, поскольку там генетические выгоды достаточно очевидны, но за пределами родственных связей приходится прибегать к гипотезе так называемого «группового отбора», которую многие ведущие специалисты по эволюционной теории отказываются принимать всерьез.

Консервативные теоретики нередко кивают на эволюционную модель морали, утверждая, что коль скоро она является встроенным механизмом, наши попытки ее совершенствовать обречены на провал, и все мечты о хрустальном замке, вроде того, который выстроил Иммануил Кант в своем эссе «Вечный мир», утопичны. (Под консерваторами авторы имеют здесь в виду только тех, которые верят в науку, а не ссылающихся на писание, называя их «эво-консерваторами».) Мораль, согласно этой модели, представляет собой строго внутригрупповой кодекс, она обязывает нас соблюдать правила только в отношениях с членами этой группы и не распространяется на чужаков - примеров достаточно хотя бы из практики шимпанзе, да и все здание патриотизма, со всеми мыслимыми оговорками, выстроено на этом.

Патриотами чего мы будем, если станем относиться ко всем одинаково благодушно?

Лесостепной полосы? Или даже мироздания - но тогда по контрасту с чем?

Бьюкенен и Пауэлл обращают наше внимание на то, что мораль представляет собой не рефлекторный механизм поведения, а лишь выраженную тенденцию к такому поведению, которую мы можем направлять и регулировать - в конце концов, мы делаем это даже в более категорических обстоятельствах, например объявляя голодовку ради принципа. Вполне очевидно, что в ходе известной нам истории мораль претерпевала изменения, которые мы оцениваем как в целом прогрессивные. Это не обязательно значит, что мы в большинстве своем стали за эти тысячелетия лучше, но наши критерии определенно стали шире. Мораль инклюзивна, и ее поле расширяется концентрически - были времена, когда она не распространялась на рабов, на другие расы и религии, на гражданское население страны, враждующей с нашей, но сегодня никто из вменяемых комментаторов не станет всерьез расценивать такое поведение как нравственное. Тем временем раздел этики, регулирующий наше отношение к животным, обретает растущую легитимность и преподается во многих университетах.

Если бы мораль была строго эволюционным механизмом, ведающим техникой нашей социальной адаптации, как настаивают вышеупомянутые эво-консерваторы, было бы смешно выстраивать на ее основе философские дисциплины: вообразите себе Канта, работающего над «Критикой пищеварения», или Бентама, рекомендующего оптимальные способы кровообращения. На самом деле, как пишут Бьюкенен и Пауэлл, скорость расширения радиуса моральной инклюзивности совершенно несравнима со скоростью биологической эволюции. Согласно соображениям эволюционных психологов (которые сами по себе далеко не бесспорны), наша психика и рефлексы все еще обусловлены сотнями тысяч лет нашего обитания в африканской саванне. Для такого обитателя милосердие при встрече с группой незнакомых людей было бы почти равносильно гибели, а снисхождение к животным - равносильно гибели без оговорок, от голода и холода. Авторы статьи допускают, что наше понимание эволюции еще далеко от совершенства, и что когда-нибудь скрытые рычаги станут очевиднее. Но пока что сомнение берет верх.

Одному из наиболее выдающихся теоретиков эволюции Теодору Добжанскому принадлежит известное высказывание: «Ничто в биологии не имеет смысла кроме как в свете эволюции». Так оно, видимо, и есть, но тогда приходится признать, что связь морали с биологией на нашей нынешней стадии знания представляется довольно узкой, и решительные обобщения, которые делают в этой связи некоторые биологи и эво-консерваторы, не имеют под собой достаточного основания. Потому что в социальной жизни ничто не имеет смысла кроме как в свете морали, где бы мы ни пытались провести разделительную черту. Психопаты (в строго психиатрическом смысле, то есть люди с поврежденным моральным компасом) вынуждены ее имитировать, лицемерам, втайне практикующим порок, приходится платить наружную дань добродетели. Даже когда мы покупаем молоко ребенку, у нас может мелькнуть мысль, что где-то другой ребенок умирает от голода - это не значит, что тотчас кинемся его искать, чтобы отдать ему последнее. Но еще лет двести назад такая мысль в любой голове была маловероятной.

Стали ли мы на самом деле лучше в сравнении с этими предками двухсотлетней давности? Не очень очевидно хотя бы потому, что у нас просто лучше налажен глобальный обмен информацией, и ни к чему не обязывающую благую мысль может навеять телеэкран, которого у предка не было.

Но Вольтер, которого возмутило лиссабонское землетрясение, тоже не в фейсбуке сидел, и с Лиссабоном лично его ничто не связывало.

Контраст становится еще более резким, если оглянуться на две тысячи лет назад. Евангелия иные из нас по сей день считают нравственной прописью на все времена. Но вот что говорит Иисус финикийской женщине, попросившей его исцелить ее дочь: «дай прежде насытиться детям, ибо нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам». Тот факт, что он эту дочь все же исцелил, впечатленный находчивым ответом женщины, был по тем временам огромным шагом вперед. Сегодня эта реакция многих из нас шокирует - некоторых даже пренебрежительное упоминание пса, стандартное для писания.

Совершенный человек, пришествия которого ожидал Маркс, так и не явился, утопия обречена оставаться утопией. Круг своих стал шире, но и чужих стало больше по границам окружности. Российский интернет дружно скорбит о христианских детях, убитых в Сирии, приводя непроверенные фото, хотя большинство погибших там детей наверняка составляют мусульмане сунниты - да и откуда у убитого ребенка религия? Но такое избирательное сострадание уже способно вызывать у нас недоумение, и хотя бы поэтому надежда пока не иссякла.