Семь нянек

В политической жизни Нью-Йорка наблюдается резкое оживление в связи с тем, что третий и последний срок администрации мэра Майкла Блумберга подходит к концу. Целый табун кандидатов от национальных и штатных партий, а также беспартийных, устремился на штурм Gracie Mansion, официальной резиденции мэра, нашего городского эквивалента Белого Дома. Фигуры калибра Блумберга среди них, однако, нет – даже лидер гонки, спикер горсовета Кристин Куинн, не очень хорошо известна за пределами города. Блумберг – миллиардер, филантроп, создатель крупного информационного агентства, подозреваемый и в президентских амбициях, хотя в силу его возраста они, скорее всего, уже в прошлом. Во многом благодаря ему сегодняшний Нью-Йорк стал комфортабельнее и безопаснее – преступность здесь ниже, чем в любом другом большом американском городе. Лично я заглядываю в недалекое будущее с некоторым опасением.

Но у мэра есть и другая сторона, для многих куда менее привлекательная: он относится к своему электорату как строгая няня и имеет привычку отбирать у него предположительно опасные игрушки. Я не имею в данном случае в виду его оппозицию свободной продаже огнестрельного оружия, активизировавшуюся после недавнего расстрела детей в коннектикутской школе – это очень запутанная проблема, требующая особого рассмотрения, и такое оружие в любом случае представляет опасность в первую очередь для третьих лиц; Блумберг куда более известен тем, что хочет лишить нас всякой возможности причинять вред самим себе.

Кампанию против курения затеял не он, но в годы его администрации она превратилась в настоящий крестовый поход.

Нью-Йорк одним из первых наложил полный запрет на курение в местах общественного пользования, но одно время существовали так называемые «сигарные бары», куда любители никотина могли зайти после ресторана, выпить и затянуться. Теперь им для этого пришлось бы ехать через полгорода, я знаю только два таких заведения, остальные по инициативе мэра были закрыты. Акциз на сигареты в Нью-Йорке сегодня самый высокий в стране, пачка стоит 11-12 долларов, и это налоговое бремя предсказуемо ложится на самый социально-уязвимый слой населения.

Следующим этапом борьбы за хорошее поведение стали ограничения на соль в ресторанных блюдах под тем предлогом, что ее излишек приводит к сердечным заболеваниям, хотя солонки со столов пока не изъяли. А последняя акция — запрет на продажу в одни руки в местах общественного питания «чрезмерных» доз сахаросодержащих безалкогольных напитков с целью профилактики диабета. Теперь живем в ожидании выдачи соли и сахара строго по карточкам, в пределах установленной городом нормы.

Возникает естественный вопрос: в какой степени органы демократической власти вправе ограничивать свободу избирателя в выборе поступков и средств, чреватых потенциальным нанесением ущерба самому этому избирателю? Вопрос, конечно же, возникает не первый раз, а одну из последних попыток ответа предпринимает Касс Санстайн на страницах журнала NYRB, рецензируя книгу Сары Конли «Против автономии: оправдание принудительного патернализма» - тут, как говорится, все карты на стол, ни один клык не спрятан и ни один коготь не втянут. Впрочем, выбор рецензента тоже озадачивает: Санстайн, известный правовед и в прошлом сотрудник администрации президента Барака Обамы, имеет собственную стратегию патернализма, которую вкратце и излагает в рецензии — она, впрочем, не такая сокрушительная, как теория самой Конли, но это как если бы лисе поручили критиковать волка за брутальность методов.

Стратегию эту, так называемый «метод подталкивания», предложенный Санстайном вместе с бихевиористским экономистом Ричардом Талером, автор рекомендует как «либертарианский патернализм», вариация на тему жареного льда. Если совсем коротко, то она заключается в том, что из возможных вариантов выбора клиенту по умолчанию навязывается тот, который сторона, полагающая себя компетентной, считает наиболее для клиента благоприятным, но при этом за ним все-таки оставляют возможность отказаться и выбрать другой вариант. Например, при поступлении на службу пенсионные отчисления из зарплаты идут автоматически, если ты не решишь отменить их или сократить. Стратегия исходит из предположения, что существует инстанция, то есть на самом деле правительство, которая лучше нас понимает, что для нас хорошо, и что плохо.

Санстайн, конечно, хорошо знает, что есть и другие мнения на этот счет, в частности классический трактат Джона Стюарта Милля «О свободе», цитату из которого он сам же и приводит.

Единственная цель, оправдывающая власть над любым членом цивилизованного общества против его воли, заключается в предотвращении ущерба для других. Его собственное благо, физическое или духовное, не является достаточным для этого поводом. Нет оправдания принуждению заставить его что-то сделать и от чего-то воздержаться, потому что для него так будет лучше, потому что это сделает его счастливее, потому что, по мнению других, так поступить будет мудро или даже правильно.

Санстайн, однако, находит лазейку, черный ход. Он отмечает, что Милль обосновывает свое определение личной свободы тем, что человек лучше любого другого, в том числе органа власти, знает, что для него хорошо и что плохо. Санстайн пытается уверить нас, что это не так, что сегодня правительство во всеоружии науки знает лучше, чем рядовой житель, который подбирает драгоценный окурок, брошенный мимо урны в Манхэттене, в чем состоит истинная для него польза.

Что же касается Конли, которой Санстайн так и не дает серьезной отповеди, то она попросту переступает через Милля и идет куда дальше. Если у нее и есть какая-то философия свободы, то это гегелевская осознанная необходимость, которая, конечно же, воплощена в во всезнающем правительстве. По сути ее книга — это пролегомены к тоталитаризму, философия карамазовского Великого Инквизитора.

В частности, ее метод борьбы с курением прост: полный запрет.

Очень практично и эффективно, если вспомнить опыт сухого закона, а также многолетнюю и многомиллиардную американскую «войну с наркотиками», поле боя которой давно усеяно трупами — правда, в основном мексиканскими. Уже и сейчас, в пору частичного табачного запрета, контрабанда расцветает пышным цветом — многие знают места в Бронксе, где можно купить из-под полы.

Касс Санстайн передергивает, и тут дело не только в том, что его возражения хромают, но и в недобросовестном цитировании источника. Милль, конечно же, не настолько прост, чтобы видеть в каждом из нас эксперта во всех областях, он имеет в виду просто индивидуальное понимание каждым из нас своей пользы, которое может совсем не совпадать с общим, правительственным, и даже идти ему вразрез — это, собственно говоря, и есть весь либерализм, если изложить его, по Гиллелю, стоя на одной ноге.

Примеры приводить очень легко: так например, никакое правительство не усмотрит пользы в восхождении на Эверест, а вот вред в падении с семикилометровой высоты может быть очень ощутимым. И тем не менее отдельные граждане полагают это целью всей жизни.

В мире нет государства, в котором степень свободы соответствует этом идеалу, и я почти готов биться об заклад, что никогда не будет, но правило обретает особую очевидность в своих нарушениях, и мысль Милля гораздо мудрее, чем, видимо, дано понять Санстайну. Милль проводит границу ровно в том месте, где ее еще можно провести, в любом другом она проходила бы уже по наклонной плоскости и никак не препятствовала бы скатыванию — вначале в «либертарианский патернализм» самого Санстайна, а затем, без особого ухаба, в полицейский рай Конли, где правительство, из чисто отеческой заботы, запретило бы нам демонстрации и митинги под тем предлогом, что зимой они явно чреваты обморожением, а летом — солнечным ударом. Не говоря уже о том, что задолго до Милля его принцип предвосхищен в американской «Декларации независимости», где все-таки говорится о стремлении к счастью, а не к пользе, и кем же надо быть, чтобы не понять разницы!

Польза всегда найдет свое место, но правительство имеет право ее нам впаривать лишь с таким расчетом, чтобы она не ущемляла наши права в самом широком смысле, и эти права никто из реальных теоретиков свободы не додумался свести к пользе. Изнанка любого патернализма, в том числе и «мягкого», каким считает Санстайн собственный вариант, заключается в том, что нас загоняют в детство, нас лишают права на ответственность и, что самое, главное, на ошибку. Потому что лучше все-таки, когда ошибается конкретный гражданин, нанося ущерб себе самому, чем когда это делает, снова и снова, государственная бригада нянек, а расплачиваться за ее глупость приходится всем нам вместе.