Сезон прогнозов

Размышления о тщетности предсказаний начну с собственного предсказания, которое отличается от большинства остальных тем, что оно не только наверняка сбудется, но и уже начинает сбываться. Наступивший год обещает нам рекордный урожай пророчеств по поводу дальнейшей судьбы человечества, преимущественно мрачных. Законов истории для этого знать не надо, достаточно знакомства с человеческой природой. Мы неравнодушны к числам, кратным количеству пальцев у нас на руках: анатомия как судьба. В этом году исполняется сто лет со дня начала роковой войны, искалечившей сотни миллионов человеческих судеб, приведшей к неисчислимым трагедиям, и мы инстинктивно ждем повторения катастрофы, рвем на себе платье, посыпаем голову пеплом и выходим на площади.

Примеров уже достаточно, приведу лишь один — он примечателен тем, что речь идет не о досужем журналисте, а вроде бы о ведущем специалисте в данной сфере. У Маргарет Макмиллан, профессора Кембриджского университета, только что вышла книга о Первой мировой войне, явно приуроченная к юбилейной дате и удостоенная множества похвальных откликов — ведущие СМИ англоязычного мира объявили ее одной из лучших книг года. Британский историк с тревогой присматривается и к нашей нынешней ситуации, указывая на возможные параллели тогдашнему кризису.

Сто лет назад все началось на Балканах, в месте, сотрясаемом почти непрерывными конфликтами и междоусобицами.

Сегодня Балканы вроде бы умиротворены, по крайней мере на время, но у нас на глазах разгорается новый очаг конфликта, Ближний Восток, где серия не слишком удачных революций и растущее нежелание развитых стран вмешиваться привели к фактическому коллапсу правопорядка.

Другая предполагаемая параллель — выход на мировую арену мощной державы, у которой есть основания считать себя обделенной в ходе нарезки глобального пирога, только это сегодня не Германия, а Китай. Нетрудно заметить, что Китай переживает подъем не только экономики, но и национального самосознания, какого уж ни на есть, в результате чего возник ряд международных недоумений — в первую очередь с Японией, но также с Южной Кореей, Филиппинами и Вьетнамом, а заодно и с США, гарантом безопасности некоторых из этих стран. Интересно, чего нам следует ожидать дальше и что можно будет считать стартовым выстрелом катастрофы? Покушение на члена китайского политбюро, едущего в открытом автомобиле по Бейруту?

Книгу Макмиллан я пока прочитать не успел, но, судя по рецензиям, она не принадлежит к жанру исторического ревизионизма и серьезных отступлений от канонической версии в ней нет. Согласно этой версии, к войне привела цепь трагических случайностей, каждая из которых была вполне предотвратимой — если бы участники понимали, куда ведет эта цепочка событий. Войны, а уж тем более такой масштабной и кровавой, не хотел никто — ни Австро-Венгрия, предъявившая Сербии резкий ультиматум в связи с обоснованным подозрением, что покушению на Франца-Фердинанда содействовали правительственные круги последней, ни Россия, фактически выдавшая Сербии карт-бланш и подразумеваемые военные гарантии, ни даже Германия, давшая такие гарантии Вене. Цепочку замыкает в кольцо тот факт, что в Сараеве был убит может быть единственный человек, способный эту войну предотвратить, ее непримиримый противник. И даже все это кольцо никуда бы не привело, если бы главные виновники не объявили всеобщей мобилизации, после чего военную машину уже невозможно было остановить.

Семь пресловутых сараевских пуль — это как бабочка, раздавленная незадачливым путешественником во времени у Рэя Бредбери, что привело к масштабным переменам в будущем.

«Эффект бабочки» просчитать невозможно не только наперед, но даже задним числом. В этом смысле историк, даже такой компетентный, как Маргарет Макмиллан, не имеет никаких преимуществ перед любым желтым щелкопером. В чем она вполне права, так это в том, что обстоятельства во многих местах планеты сегодня складываются не в нашу пользу. Но на самом деле ситуацию скорее можно выстроить как контрастную тогдашней предвоенной, а не параллельную.

Начнем с того, что надвигающуюся катастрофу в те времена практически никто не предвидел, и полагать, что мы с тех пор, даже в лице наших ведущих историков, резко поумнели, наивно. Глобализация под эгидой Британской империи связывала самые далекие страны сетями торговли и бизнеса, все понимали, что любая война нанесет непоправимый ущерб экономике и победителей не будет. Об этом лучше всего свидетельствует тогдашний лондонский фондовый рынок, до последнего момента не веривший в худшее. Конфликты, конечно, были, но к моменту рокового ультиматума большинство из них успешно разрешилось. Закончились запутанные балканские войны. Одним из самых опасных моментов был так называемый танжерский кризис 1905 года, спровоцированный визитом кайзера Вильгельма в Марокко, в результате чего Франция объявила мобилизацию, но и его удалось утрясти. Претензий с разных сторон было много, но войны не хотел никто — и тем более никто не предвидел ее в таких масштабах, даже после того, как она вспыхнула.

Попытка выстроить исторические прогнозы на основе реального или воображаемого сходства предпосылок обречены на заведомый провал не потому, что история лежит за пределами причинно-следственных связей, а потому, что в такой плотной сети событий вычислить причины и следствия мы не в состоянии даже с современными компьютерными технологиями. Любую стройную картину мира в момент обрушивают случайные семь выстрелов. И никакой кембриджский профессор вам не предскажет, где эти выстрелы прозвучат и кто спустит курок.

Но если, покончив с этой параллелью, мы оглянемся по сторонам без всякой попытки подогнать решение под ответ, то обнаружим, что дело обстоит может быть даже хуже, чем накануне рокового августа. Проблемы с Китаем и Ближним Востоком Макмиллан отметила вполне правильно, и еще она упоминает о возможности приобретения Ираном ядерного оружия, что тоже не упрощает ситуации. Но главная проблема — неспособность или нежелание противостоять нарастающему кризису. Канун Первой мировой, если закрыть глаза на колониальные мерзости, выглядел как прелюдия к мировому триумфу либерализма, а ведущие западные державы играли роль глобальной полиции, хотя в конечном счете сцепились сами. Сегодня Европа фактически самоустранилась от этой функции, если не считать ограниченных французских операций в Африке, а Соединенные Штаты ушли из Ирака, покидают Афганистан и стараются отвести глаза от Сирии. Между тем мы живем в эпоху самой массовой за всю историю миграции народов, ее маршрут пролегает из бедных и пораженных конфликтами стран в богатые и благополучные, а в этих последних, бессильных справиться с таким потоком, нарастает ксенофобия. Во многих странах Европы все большим авторитетом пользуются крайне правые партии с антиевропейскими и антииммиграционными платформами, а во Франции, одной из основательниц Евросоюза, Национальный фронт Марин Ле Пен имеет все шансы получить большинство голосов на выборах в европарламент. Наиболее влиятельные из этих партий стараются замести под ковер компрометирующее историческое наследие, привлекая к себе дополнительные контингенты электората: как пишет журнал Economist, примерно половина французских избирателей студенческого возраста склонна голосовать за Национальный фронт. На этом коричневеющем фоне энтузиасты Майдана и Болотной выглядят как отступающий с боями арьергард либерализма.

Иными словами, во многом ситуация сейчас возможно даже хуже, чем она была накануне августа 1914-го, но никаких параллельных выводов из этого сделать нельзя. Все наши предсказания как правило основаны на матрице, впечатанной в нас предыдущим ходом истории, а история имеет свойство нас обманывать: будущее легко может оказаться хуже любого прошлого, но оно никогда не повторит единожды отыгранный дебют. И хуже всего с ролью предсказателей справляются как раз профессиональные историки, которые все эти дебюты держат в голове.

Мы пока не знаем, что может быть хуже еще одной мировой войны, и если нам посчастливится, не узнаем.

Предсказывать плохое очень легко и прибыльно: подойдите к любому покупателю лотерейного билета и смело заключайте с ним пари, что он ничего не выиграет. Но на самом деле позиция по умолчанию, из которой большинство из нас исходит в жизни, — это оптимизм. Сам по себе он ничуть не разумнее, чем его полная противоположность: полагать, что природа устроена к нашей пользе или вреду, наивно. И тем не менее каждый из нас растит детей, ходит на службу, засыпает с твердым намерением завтра повторить то же самое, а не заказывает гроб в ожидании неизбежной смерти и не раздает имущество в ожидании конца света. Плохое случится само — все хорошее зависит только от нас. Падающий имеет свойство подниматься, и в этом весь секрет нашей жизни. Осталось понять, что помочь упавшему подняться — весь секрет человеческой истории, другого у нее нет.