Защита Блэра

Если кто-то и надеялся, что бывший британский премьер-министр Тони Блэр в ходе дачи показаний перед правительственной комиссией выразит раскаяние и сожаление по поводу участия Соединенного Королевства в иракской войне, эти надежды не оправдались. Он отвечал на вопросы около шести часов и на протяжении всего этого времени не терял хладнокровия, уверенности в своей правоте и не подавал виду, что чувствует себя загнанным в угол. Да, ошибки были, и кое в каких ситуациях он мог бы поступить разумнее, но в целом, как еще раз заявил бывший глава британского правительства, его решение поддержать Джорджа Буша в иракском вторжении было правильным, и если бы это решение пришлось принимать снова, он без колебаний поступил бы точно так же.

Многие из присутствующих на слушании, среди которых были родственники погибших на войне, встретили это заявление выкриками «лжец» и «убийца».

У здания, где проходили заседания, сотни собрались на демонстрацию протеста.

Так называемые «Слушания Чилкота» (по имени председательствующего на них дипломата Джона Чилкота), проходят в Великобритании по решению нынешнего премьер-министра Гордона Брауна и имеют целью выявить ошибки и уроки войны в Ираке, в которую Великобритания вступила в 2003 году в союзе с США. Первоначально предполагалось, что слушания будут проходить за закрытыми дверьми, однако по требованию парламента они стали публичными. Похожие, но закрытые слушания уже завершились в Нидерландах, где проводившая их комиссия пришла к выводу, что война не имела юридического оправдания, что министры пользовались разведывательными данными избирательно и что премьер-министр Я.П. Балкененде не проявил в этом вопросе достаточного лидерства. Аналогичные обвинения выдвигаются и против Блэра — а также против нынешнего главы британского правительства Брауна, занимавшего при Блэре высокий пост. В основном они сводятся к тому, что Блэр скрывал от населения страны данные разведки, ставившие под сомнение наличие у Саддама Хусейна оружия массового уничтожения, что он придавал слишком большое значение союзу с США и дружбе с Джорджем Бушем, фактически поступаясь британским суверенитетом, и что военное вмешательство в Ираке было осуществлено без надлежащих санкций ООН.

Логика защиты, выстроенной Тони Блэром, сводится к тому, что намерения и линия поведения Саддама были хорошо известны, и доживи он до сегодняшнего дня на посту иракского лидера, мы с высокой вероятностью имели бы сейчас дело с ядерным Ираком. В качестве иллюстрации он приводит Иран, уже достаточно далеко зашедший в этом направлении. По словам Блэра, сигналом к действию для него стали теракты 11 сентября 2001 года, именно тогда он понял, что надо предотвращать трагедию, а не заламывать руки после катастрофы. Он также отметил, что военное вмешательство Соединенного Королевства в Сьерра-Леоне в 2000 году, которое воспрепятствовало эскалации резни в этой африканской стране, было осуществлено без санкции ООН, и тем не менее никто его не осудил.

Такая позиция не по душе британской прессе, критика раздается с обоих флангов политического спектра — причем слева, как ни странно, она несколько более взвешенная. Так, газета Guardian отмечает, что иракская война сделала ситуацию на Ближнем Востоке более неустойчивой, а нынешнюю позицию Запада в отношении Ирана — более затруднительной. Комментатор Sunday Times Доминик Лоусон не удерживается от перехода на личности, ссылаясь на неназванного «друга» Блэра: «Тони — вроде девушки, которая всегда хочет попасть на лучшие балы».

Блэру, да и любому политику, надо бы быть поосторожнее в выборе друзей.

Некоторые комментаторы, особенно в блогах, высказывают сожаление в связи с тем, что мандат комиссии не включает в себя права рекомендовать суду возбуждение уголовного дела.

Возможность отправить бывших, а то и нынешних лидеров страны на скамью подсудимых или за решетку — одно из самых очевидных достоинств демократии, определяющих для слишком амбициозных вождей пределы их полномочий. Но я хочу коснуться вовсе не этой темы. Свобода слова позволяет нам, усматривая в этих вождях недостатки, высказывать о них сколько угодно резкие мнения, не подвергая себя при этом риску — по крайней мере, такова ситуация в США и в Соединенном Королевстве. Но это не обязательно значит, что наши мнения, порой крайне поляризованные, верны и справедливы.

Сегодня я вполне присоединяюсь к мнению, что иракская война, в которой Тони Блэр (и не он один) поддержал Джорджа Буша, была ошибкой — для нее не было достаточных оснований и она никак не преследовала прямые национальные интересы стран, принявших участие в антииракской коалиции, — парадоксальным образом Польша или Грузия, направившие в Ирак войска, действовали в большем соответствии с собственными интересами, пытаясь снискать расположение Белого Дома, чем сами Соединенные Штаты.

Блэр, признавая второстепенные ошибки, отказывается признавать главную и утверждает, что если бы ему снова пришлось принимать решение, оно было бы в точности тем же самым. Тут, конечно, не совсем ясно, какие он выдвинул бы для этого основания, поскольку ввиду очевидного отсутствия у Ирака оружия массового уничтожения ему бы просто нечем было крыть доводы оппозиции.

Признавая все это, я однако не вижу оснований подозревать Блэра в неискренности, кроме как в деталях — то есть не более, чем самого себя. Аналитики, разогревающие себя до боевой ярости, обычно склонны подозревать политиков в самых низменных мотивах, которые я лично не склонен приписывать даже Джорджу Бушу, хотя отношусь к нему весьма отрицательно в первую очередь за ущерб, нанесенный им гражданским свободам в США. На самом деле они такие же люди, как и мы, только целеустремленнее и честолюбивее — в противном случае каким же способом они добились бы нашего внимания и голосов? И где это видано, чтобы лишенный честолюбия вознесся к рычагам власти? Это был бы какой-то изощренный способ самоистязания, предмет скорее для психиатрии, чем для политики.

К людям, которых мы выбираем с тем, чтобы они правили государством, собирали налоги, поддерживали правопорядок и проводили внешнюю политику, мы относимся по-разному в зависимости от нашего мировоззрения и партийной принадлежности. Две распространенные крайности — это идеализация вождя или его демонизация. Первая в какой-то степени напоминает отношение стада к пастуху: он дескать, знает многое такое, о чем судить не наше дело, пусть себе пасет. Это, конечно, самое опасное искажение, в предельном случае с демократией несовместимое, и к чему оно приводит, можно полюбопытствовать в сегодняшней Венесуэле.

С другой стороны, мы очень часто склонны видеть в политиках такие бездны цинизма и своекорыстия, какие редко подозреваем в ближних, — такое отношение сегодня весьма распространено в странах с устойчивой традицией демократии. Подозрительность — прекрасное противоядие от пресмыкательства, но ожидая от собственных вождей лишь самого худшего мы подаем печальный пример странам, где избирательное право — непозволительная роскошь. Есть ли смысл его добиваться, если наверху при любом раскладе оказываются подлецы? Попытайтесь сказать что-нибудь хорошее о Буше, и вас моментально отошлют к кинопасквилям какого-нибудь Майкла Мура, в которых уж точно правды меньше, чем в показаниях Блэра.

Изначально полагая, что все политики подлецы, мы загоняем себя в тупик, из которого нет выхода. Политики — в значительной мере творение наших рук, мы их не только выбираем именно такими, мы их подбиваем к тому, чтобы они были такими. Они тщеславны потому, что добиваются нашего ветреного внимания, они порой лгут нам потому, что мы не хотим слышать правды и избегаем голосовать за тех, кто говорит нам ее в лицо. У нас нет других не потому, что система исходно кривая, а потому, что мы сами такие — мы выбираем тех, кто нами правит, из числа себе подобных. Демократический избиратель капризен, нетерпелив и неблагодарен, его память простирается в прошлое от силы на считанные месяцы.

Когда сардинский реакционер Жозеф де Местр сказал, что каждый народ имеет правительство, которого он достоин, он имел в виду не какой-нибудь народ на Марсе, а ваш и мой.

Вот это и есть демократия (то есть в лучшем случае демократия), а не то, что мы с вами думали.

Людям свойственно ошибаться, и ошибки политиков по необходимости серьезнее, чем ошибки программистов или даже стрелочников. Но если мы хотим полностью устранить вероятность таких ошибок, нам следует отнять у них право принимать решения. Хотел бы я посмотреть, как мы станем облагать себя налогами путем референдума и проводить внешнюю политику путем всенародного консенсуса.

Выход из этого парадокса демократии один: терпеть над собой деспота. Тут, по крайней мере, нам легче делать вид, что уж за его-то ошибки мы не отвечаем. Вот только невелико утешение от этой мысли под дубинками ОМОНа, под обломками Саяно-Шушенской ГЭС или в собственном подъезде под неожиданным дулом «макарова» в руках наемника.