О чаяниях простого народа

В русской культуре, от которой в России сбежать удается лишь считанным единицам, принято относиться к «сказанному в сердцах» более или менее снисходительно. Хотелось бы, чтобы к нам всем это правило было применимо: за последние несколько недель наговорено и написано избыточного столь много, что какой-нибудь более спокойной стране, Швейцарии или Бельгии, этого хватило бы на четыре года. Я уже говорил, что, с моей точки зрения, то, что мы воспринимаем за «торжество политической реакции», во многом обеспечено самим фактом протестных выступлений конца 2011 — первой половины 2012 года. Расширившееся информационное пространство расширилось не только для либералов, левых и националистов — медийная «политическая реакция» обеспечена не столько мобилизацией пропагандистского цеха АП (он как раз, за редким исключением, настроен апокалиптически и балансирует на грани уныния и истерики), сколько нарастающим желанием высказаться тех, кто этого делать, в общем, не умеет. Напомню, медиаидол оппозиции, Света из Иваново, сначала обрела со своим «мы стали более лучше одеваться» свой язык — и лишь после этого была спешно принята в известную труппу на роль аутентичного туземца. Неизвестно, сколько игуменов, байкеров, десантников, генетиков, чиновников, активистов, политтехнологов, пьяниц и лиц менее определенных занятий воспользуется этой свободой. Во всяком случае, их теперь сильно больше тех, кто считал право на высказывание принадлежащим себе по праву рождения, воспитания и роду занятий. Чужой язык хоть и грубее, но энергичнее и новее; то, что говорить теперь приходится громче, увеличивает общий гвалт, и все это уже напоминает лондонскую пивную накануне закрытия — чтобы тебя услышали, нужно или повышать голос, или говорить важное. Первое проще, во многом поэтому уже много месяцев нам кажется, что хуже времена, чем сейчас, никогда и не наставали.

И они ведь в действительности настают, даже если бы все разом замолчали. Если бы все ограничивалось «реакцией» в околоправительственных медиа, как спокойно можно было бы ко всему этому относиться, но ведь сухим остатком всеобщего возбуждения являются и десятки политических уголовных дел, судебных процессов и политзаключенных, десятки очевидным образом окрашенных правок в законодательство и сотни таких же инициативных предложений, из которых очень значительная часть, тут уж будьте уверены, будет превращаться в законодательные ограничения прав и свобод. Наиболее популярны сейчас сравнения происходящего с трансформацией политического режима большевиков в 1931–1935 годов с последующим «большим террором» 1937–1938 годов, другое популярное сравнение — кульминация подготовки к вероятному второму изданию «большого террора» в 1950–1953 годах. Дух медсестры Тимашук мечется по ординаторской, стремясь завладеть ручкой и бумагой, — тем временем, выброшенные на улицу из сонных пространств радио «Свобода» беспечной и бессмысленной, как и везде, американской бюрократией уже вопиют: мы, мы Вовси и Виноградов, врачи-вредители, безродные и гонимые космополиты, не все доживут до нового XX cъезда! Оно, конечно, так: потенциальным Абрамом, не помнящим родства, себя чувствуют не только пишущие и говорящие, но и значительная часть имеющих неосторожность что-то там себе думать вне расписания.

Впрочем, мне бы хотелось, чтобы мы почаще вспоминали, что мы — так или иначе русские, и многое говорим «в сердцах» и думаем, руководствуясь исторической памятью.

Ничего не имею против исторической памяти — однако было бы очень уместно вспомнить, что аналогия, сколь бы красивой и величественной она не мерещилась, — вспомогательный инструмент. Ленин, вещающий из автозака, философские самолеты Lufthansa, баррикады из баночек Coca-Cola на Пресне, новейшая Лубянка в Техническом переулке — все это, конечно, очень романтично, если бы не имелось оснований для более скучных предположений.

Например, если уж пользоваться историческими аналогиями, — я бы не стал оскорблять души погибших в «большом терроре» сравнениями с нынешними временами, а вспомнил бы куда как более прозаический эпизод в советской истории, 1983 год и незабвенного Константина Устиновича Черненко. Именно в бытность его генсеком предпринимались весьма схожие с нынешними действиями властей вялые усилия по реабилитации светлого сталинского прошлого, неэнергичные и мало что значащие попытки оставить в покое все отморозившееся в нестратегических областях и приморозить то, что тает очень уж некстати. Во всяком случае, дух междувременья, в котором хочется восстановить в партии тов. Молотова, перевести что-нибудь на хозрасчет, составить перспективные планы на четыре пятилетки вперед, бессильно пробойкотировать олимпийские игры в Лос-Анжелесе, чтобы выторговать что-нибудь в новой серии «разрядки», издать мемуары всех генералов Великой Отечественной и подать надежду (но пока не более!) нарождающемуся русскому нацизму как интеллектуальному течению, похож на нынешние времена более, чем тупой и нерассуждающий кошмар 1934 года. Время наше сходно с временами «гонки на лафетах» и несходно с временами «обострения классовой борьбы в процессе построения социализма», на мой взгляд, нарастающим чувством неважности и несостоятельности того, что именно пытается делать распадающаяся власть, сохраняющая, между тем, ненулевую способность придушить. Впрочем, и эта аналогия не лучше прочих: Владимир Путин — не Сталин, не Черненко, не Андропов, равно как не Ли Куан Ю, не Салазар и не Николай II. Как и всякое другое время, время, в котором мы живем, уникально. Оставим призраки генсеков и реформаторов в покое — насколько состоятельна нынешняя политическая реакция, как далеко она может зайти, что может ее поддержать и что ей противостоит?

Я полагаю (и предлагаю это в качестве рабочей версии), что законодательная и правоприменительная истерика последних месяцев в России — процесс достаточно кратковременный и сталкивающийся со многими ограничениями. В первую очередь, происходящее есть попытка выдать желаемое за действительное — все это вовсе не попытка построения «нового общества», высокодуховного и православного, противостоящего Западу и отвергающего его потребительские ценности, целомудренного и единого в своем высоком патриотизме.

Все это — инновация последних месяцев, причем довольно неуверенная и опасливая.

Скорее, речь идет о попытке части команды Владимира Путина, вовсе не единой внутри, как это принято считать, найти себе опору в «коренном народе», «простых людях», «трудящихся» после очевидной потери контакта с образованным классом. Конкуренция за «простых людей» — действие исключительно вынужденное: в администрации президента в силу довольно далеко зашедшего социального расслоения и произошедшего ранее распада социологических служб представления о «народе» и его «чаяниях», в принципе, должны быть даже более фантастичны, нежели на московских интеллигентских кухнях. Тем не менее, основа мифа о «коренном народе» одинакова и там, и там. Да и что этому удивляться — «Единая Россия» рекрутировалась на тех же кухнях и лишь позже (и не так давно) переезжала в загородные поселки под Москвой и Барселоной. Народу нашему приписываются, с одной, воодушевляющей власть свойства — крайний патернализм, умеренный национализм с уклоном в теорию мирового неприятия русской культуры, равнодушие к вопросам внутренней политики, неприязнь к образованному классу. С другой, негативной, — (основанная на зависти и неидеалистичности) склонность к уравнительным формам социальной поддержки, ханжество и крайний консерватизм, неприятие идеи конкуренции, недоверие к инновациям и вообще к изменениям, которые всегда к худшему, отрицательное отношение к идее государственного управления и склонность изолироваться от любых начинаний государства.

Парадоксально, но под этим определением с некоторыми оговорками подпишется в непубличном разговоре и приличная часть российской оппозиции, причем неважно, к какому крылу она себя причисляет — левому, националистическому или либеральному. Значительная часть ужаса, испытываемого оппозицией от законобесия «Единой России» лета-осени 2012 года, я уверен, связана с глухой уверенностью — все так и есть. Социологи, которых мы с 2005 года подозреваем в фальсификации любого соцопроса, связанного с проблемами власти в России, при этом почему-то удивительно точно и достоверно подтверждают общие представления о «народе-богоносце», мечтающем об останкинских картонных пельменях, льготах на проезд в общественном транспорте, Сталине, погромах и молебнах во славу Российской империи. Им верят и на Старой площади, и на Болотной. Но на Старой полагают, что «коренной народ» заинтересован в ограничении тлетворного влияния Интернета, сожжении педофилов и наркоманов, гетто для таджиков, конкордате с РПЦ, спонсируемых бюджетом рабочих местах и местах для рыбалки, — и в обмен на это не будет обращать внимания на аккуратные реформы здравоохранения и образования, приватизацию, в равной степени как и на умеренную коррупцию (с неумеренной пытаются бороться, но получается пока плохо). На Болотной, менее единой идеологически, верят в разный народ — но в целом согласны, что власть в силах заключить пакт с «простым народом» по схеме «мы вам исправленную версию социализма, вы нам — спокойствие и равнодушие». В текущих оппозиционных преувеличениях тяжести своего положения, в стремлении говорить о политической реакции как о состоявшейся национальной катастрофе, в постоянной апелляции к «будущему экономическому кризису», который не даст властям ресурсов, потребных для оплаты «пакта», — очень много от признания народа именно таким, каким его видят и в Кремле. Надежды же оппозиции связаны с представлениями о том, что «простой народ» власть все же обирает, поэтому его интерес можно привлечь к этому обстоятельству, пообещав ему другой пакт: «вы нам власть, мы не воруем, остальное — как при дедушке».

Не буду оспаривать того, что такое мнение о «коренном народе» неверно. Если мы считаем, что «мы» и «общество» отделены друг от друга, что «быдло» и «анчоусы» бесконечно далеки от «думающего меньшинства», «образованного класса», «элит» и «контрэлит», то так оно, в общем, и должно представляться. Я вообще полагаю, что «народ» всегда и везде будет соответствовать тому, что о нем думает его рефлексирующая часть. У него нет никаких особенных, отдельных интересов, ценностей и пристрастий, кроме тех, что навязываются ему и видятся в нем им же. Вся «визуализация» русского патернализма, нелюбопытства, суеверия, алчности с большой вероятностью придумана обществом в России самим о себе. Если всякий представляет соседа по лестничной площадке как мрачного алкоголика со склонностью завоевывать Константинополь по пятницам, подъезд и будет соответствовать описанию, устроится, исходя из этого, а уж пустые бутылки и надписи на стенах найдется кому обеспечить в любой части света, раз уж они предусмотрены и раз уж в невозможность чистого дома никто из соседей не верит. Иных органов зрения на себя самих, кроме нас самих, нет. Общество, думающее о себе, как о пропащем, пропадет.

Общество, видящее себя совокупностью нормальных людей, обречено на нормальность.

Тем не менее, существуют же «объективные свойства русского народа», те или иные общие склонности (оставим националистам этнические вопросы, это, в конце концов, их проблемы), характерные черты политической нации? Если соглашаться с тем, что она существует, наверное, стоило бы ответить на этот вопрос положительно, но непременно добавить: «проклятие самоопределения» — гораздо более важный и значимый эффект. Но не стоит соглашаться и на это. Никакого «народа», простого или непростого, в этом смысле не существует. Есть совокупность ста сорока миллионов граждан с индивидуальными и меняющимися пристрастиями, всякую минуту объединяющихся друг с другом в самые различные группы и вступающих во взаимодействия, когда кооперативные, а когда и конкурентные. «Свойства народа» зависят в этом рассмотрении преимущественно от того, чем «он» сейчас занят и увлечен. Может — футболом. А может — реформой судебной власти. Что важнее, расскажите? Чему-то поверим, чему-то не поверим, что-то будем проверять. Конечно, будем и ошибаться, и увлекаться популистами, и верить обманщикам. С кем не бывает? Рассказывайте.

И вот эти занятия и увлечения, вероятно, и есть то, на что любому политику, любому реформатору и любому чаятелю добра и можно, и нужно влиять. В этом нет никакого элитаризма, поскольку политические занятия — разновидность совершенно нормальной и обычной человеческой деятельности в обществе. «Дурной народ», желающий всякой чертовщины и мракобесия, полагаю, мгновенно исчезнет в тот самый момент, когда в нем перестанут видеть бездумную орду, с которой нужно договариваться о немногом и которой в остальном нужно сторониться. Нужно всего лишь попробовать мыслить себя одной из взаимодействующих групп, считающей себя абсолютно нормальной и преследующей собственные законные интересы. Не надо думать, нужна ли «народу» сменяемая власть, независимый суд, дешевая водка, Владимир Путин или унижение Америки. Важно, что они важны вам, и вы намерены это иметь, и будете этого добиваться. Чем благодетельствовать простым людям — лучше облагодетельствуете себя, какой-нибудь «народ» как-нибудь подтянется, если дело стоящее. Если очень стоящее — весь. И власть, скорее всего, тоже.

Выглядит с нынешних позиций идеалистично и фантастично — но не вижу смысла смотреть на это под другим углом, это, скорее всего, как раз то, что происходит, хотим мы это так описывать или нет. Оппозиция и власть, два меньшинства в совокупности большого числа других меньшинств, с опаской обращаются к неведомому обществу за поддержкой и защитой. И у тех, и у других получается так себе — составляющие общества видят в них и ближних, и чужаков, так же осторожно выясняя, какую пользу принесет взаимодействие именно им. И, если власть настаивает на неравноправном взаимодействии, на подчинении, на «народном единстве», тот, кто предложит более выгодную и интересную большинству составляющих общества альтернативу, может не опасаться ни революции, ни нового 1937 года. Не говорите, что «общество инертно и равнодушно»: такие переговоры — дело долгое, зато надежное. Во всяком случае, это более надежное дело, чем пытаться отвоевать у власти ее место ради сеяния разумного, доброго, вечного с последующим насильственным кормлением стад плодами просвещения. Не существует никакого народа, кроме вас. Не существует никакой власти, кроме вас. Пытаться быть в оппозиции самому себе — занятие бесполезное: тот, кто первым прекратит этим заниматься, все исправит.

Стоит поторопиться стать этим первым.