Los 33

Пока в Нью–Йорке набирала силу осень, в Калифорнии еще господствовало лето. Жара за 30, пальмы, щебетанье птиц и цикады, которые в родном Квинсе уже умолкли, опровергали календарь. В какой–нибудь полусотне миль, в Сан-Франциско, смена сезонов всегда остается чисто теоретическим допущением на фоне круглогодичной осени с туманами и дождями, но Пало-Альто на южной оконечности залива — другое дело, здесь лето уступает свои права ненадолго и неохотно.

Стэнфордский университет, пригласивший меня на несколько дней, отнимал лишь часть моего времени, и вопрос о том, как убить оставшееся, упирался в проблему транспорта. Для студентов ее не было, они тучами носились по огромному кампусу на велосипедах и скейтбордах, а я был прикован к отелю пешеходным радиусом. И в конце концов, оторвавшись от интернета, сдался и включил устройство, к которому у себя дома почти не прикасаюсь: телевизор.

На канале CNN шла непрерывная трансляция спасательной операции из чилийского городка Копиапо, где 33 шахтера — los 33, «эти тридцать три», как их давно прозвали — провели два с лишним месяца в каменном мешке на полукилометровой глубине.

Две недели их считали погибшими, и ликованию родных не было предела, когда один из погребенных, Хосе Охеда, прицепил к буру записку о том, что все живы.

Эта записка, по словам президента Чили Себастиана Пиньеры, теперь хранится у него в письменном столе как реликвия.

Западные средства массовой информации часто обвиняют в том, что они не могут расстаться с богатой новостной историей, которая имеет тенденцию разрастаться на весь эфир и заполнять всю газетную площадь, — результатом нередко становится не репортаж, то есть приоритет фактов над их подачей, а возвратное действие, приоритет СМИ над самими фактами, история, которая стимулируется и гальванизируется новостными отделами и телекамерами. В этом смысле история спасения чилийских шахтеров вполне могла сойти за образец: две тысячи журналистов со всего мира, собравшихся на месте спасательной операции, почти затмили небольшую группу родных и близких, и это не считая представителей правительств со свитой. Президент Пиньера, недавно избранный на этот пост миллиардер и первый представитель правого политического крыла после плеяды левых президентов, занимавших пост вслед за диктатурой Пиночета, лично приветствовал и заключал в объятия каждого из спасенных. Единственный боливиец среди шахтеров был, надо полагать, немало удивлен, обнаружив на поверхности в числе встречающих собственного президента Эво Моралеса, который прибыл на место предотвращенной трагедии в расчете получить свою долю в общем празднестве и приподнять рейтинг. И тем не менее, на этот раз история все-таки была аутентичной. Можно начать с того, что в отличие от всех происшествий подобного рода катастрофа на шахте под Копиапо завершилась триумфом человеческой воли над беспощадной судьбой. Как правило, события такого рода ставят нас перед неумолимым фактом свершившейся трагедии, и спасению подлежат лишь немногие; в оцепенении перед лицом массовой гибели есть, увы, слишком заметный элемент вуайеризма и глубоко упрятанной нехорошей радости: дескать, меня, по крайней мере, на этот раз беда обошла стороной. Но в Чили для подобных чувств места на было: спасли всех до единого, все тридцать три (тут еще это магическое совпадение с числом пушкинских богатырей, удвоенное счастливое число) один за другим поднялись на поверхность. Телезрители, рассеянные по всему миру, радовались не только спасению, но еще и тому, что мы в состоянии радоваться хорошему, что у нас для этого есть такой редкий, но такой замечательный повод. И толпа журналистов, обступавшая каждого выходца из бездны плотным кольцом, на этот раз не вызывала раздражения, поскольку предоставила нам возможность почувствовать себя людьми в лучшем смысле, от чего мы отвыкли.

Но была по крайней мере одна страна, где радость перехлестывала через край не так очевидно, и где она заполняла телевизионное время и газетную площадь далеко не так плотно. Может быть потому, что давала повод к куда менее приятным воспоминаниям. Многие россияне наверняка проводили невольную параллель с теми, кто из бездны не вернулся.

Военная секретность, как нам вдалбливали с детства, превыше всех остальных ценностей, она является шибболетом, разделяющим нас на Кибальчишей и Плохишей, и человеческая жизнь в это уравнение не входит. Если самому хранителю тайны положено хладнокровно и не размыкая уст наблюдать, как ему выдергивают ногти или ломают кости, то кто мы такие, чтобы малодушно ему сострадать в его благородной миссии? Когда раздался взрыв и атомная подводная лодка «Курск» перестала выходить на связь, остальные участники учений спохватились далеко не сразу, полагая, что все это является частью общего плана, из которого каждому был известен только собственный кусок. Вполне возможно, что именно эти часы стали решающими для судьбы экипажа.

И когда из-за рубежа стали поступать предложения о помощи, то отказ от них и решение не прерывать покамест высочайшей игры в теннис под субтропическим солнцем дались гаранту конституции, надо полагать, без особого труда. Потому что по умолчанию людей в стране не существует, пока у власти не возникла в них конкретная надобность: скажем, поцеловать в пупок или отправить в Краснокаменск. В катастрофе «Курска» сработала презумпция несуществования: тот факт, что мы живые, каждому надо еще доказать, и жизнь, не имеющая функции в негласном и разрезанном на куски для пущей неясности плане, не считается. У тех, кто коротал последние часы в искалеченном корпусе подводной лодки, еще оставалась функция смерти: не выдать незваным иностранным помощниками причин аварии. Хотели они или нет, но эту миссию они выполнили.

Страх перед погребением заживо принадлежит к числу самых интенсивных, Эдгар По не напрасно выбрал эту тему для одного из своих наиболее впечатляющих рассказов.

Трудно рассуждать о том, какой способ гибели из этого ассортимента предпочтительнее: у каменного мешка нет заметных преимуществ перед водяным, разве что кислорода было немного больше, пока его не начали подавать с поверхности. Кроме того, шахтеры пробыли в полной изоляции от внешнего мира 17 дней — это куда больше, чем было отпущено российским морякам. И в этом смысле решение о том, приостановить ли президентский теннис в Сочи, было для последних куда более животрепещущим, но первым было отпущено больше времени сойти с ума — по крайней мере один из них не выдержал.

Когда наутро, вновь включив телевизор, я стал свидетелем завершения спасательной операции, контраст между ласкающим пальмы калифорнийским солнцем и местом шестинедельного заточения, где тоже были установлены телекамеры, не мог быть резче. Тем легче было войти в ситуацию шахтеров и понять их ликование. Их бригадир Луис Урсуа, обнявшись с президентом, воскликнул: «Я горжусь тем, что я чилиец». И даже несмотря на то, что причиной катастрофы было плачевное состояние горной индустрии в стране, у него были основания для гордости: спасательная операция, которая, за небольшими исключениями, приковала к себе в эти дни внимание всего мира, продемонстрировала нам всем, что мы еще в состоянии испытывать чувство сострадания и солидарности, и если в этом состояла функция Чили, то за это спасибо.

Можно, конечно, и даже нужно взглянуть на поведение президента скептически. Я все же склонен полагать, что чувства, которые продемонстрировал прослезившийся Себастиан Пиньера, были достаточно искренними, но это в конечном счете не так важно. Человек, избранный на пост президента демократической страны, должен в первую очередь уметь убедить нас в том, что чувства и чаяния электората ему небезразличны, это входит в описание его должностных обязанностей. У деспота, надо полагать, список обязанностей тоже есть, но он наглядно короче. Первой реакцией российского правительства на катастрофу «Курска» был пресс-релиз, извещающий о «небольших технических трудностях». Совершенно очевидно, что предпочтение было отдано «матчасти», как и положено в условиях корпорации, и что незаменимого персонала нет.

Но даже самая благожелательная и расчитывающая на лояльность персонала корпорация, а Россия в число подобных не входит, не может стать основой для формирования нации.

В ходе спасательной операции в Чили по всей стране звонили колокола, люди плакали и обнимались, они как никогда остро ощущали свое единство. Гибель «Курска» как может быть ни одно другое событие в новейшей истории дала персоналу понять, что обязанности администрации по отношению к рядовым сотрудникам имеют строгие пределы и что спасение утопающих, например, в эти обязанности не входит. Но если так, корпорация должна мириться с тем, что и лояльность персонала имеет свои четкие границы, и что люди, думающие о перспективах роста, по необходимости должны взвешивать возможность карьеры в стенах какой-нибудь альтернативной фирмы. У корпорации все составные части имеют рыночную стоимость и подлежат купле-продаже, в то время как нация — это всегда единство, и на место выбывшего россиянина нельзя назначить иностранного специалиста.