Статуя несвободы

Не следовать собственным рекомендациям — не только некрасиво, но и глупо, поскольку рано или поздно тебе это припомнят. В предыдущем комментарии «Свобода лени», если я все правильно помню, я провозглашал, что стоит доверять лишь тому, кто оперирует в общественной деятельности знанием «как не надо». Именно поэтому казус с реконструкцией одного из вестибюлей станции «Курская» московского метрополитена застал меня врасплох. С одной стороны, принцип, провозглашенный командой главы метрополитена Дмитрия Гаева, меня устраивал: как памятник архитектуры «Курскую» имеет смысл реставрировать именно в первоначальном виде, восстанавливая замысел архитекторов до деталей, и именно тогда он производит должное впечатление (о моем отношении к «большим стилям» я недавно писал). С другой стороны, этот вестибюль «Курской» как памятник времени интересен именно в варианте 1954 года: право слово, Никите Хрущеву лучше бы переименовать Иосифа Сталина в Василия Волгина, чем специально для медных барельефов изобретать медаль «За обороту Волгограда», сменившую «За оборону Сталинграда». Зияющая пустота на месте, где золотыми буквами по мрамору пелось «Нас вырастил Сталин…» — сама по себе мемориал. Иногда пустота выразительнее, чем металл: отсутствие железного Феликса на Лубянской площади для обитателей бывшего страхового общества «Россия», что напротив, — страшнее, чем присутствие.

В общем, я решил ничего не говорить, тем более, что автор спорных гимнических строк как раз к торжественному открытию монумента лишился возможности вставать при исполнении любой из версий собственного опуса, а Владимир Путин, уклончиво призвав в газетной статье соседей из братской Польши старое одновременно забыть и помянуть, лишил меня возможности считать, что «Курскую» отремонтировали к семидесятилетию подписания пакта Молотова–Риббентропа Молотовым с Риббентропом.

Зачем трудиться, все аргументы «за» и «против» и так приведут, подумал я, — и лень меня вознаградила.

Почти все сказанное верно, от и до. Истинная приверженность истории действительно требует снести к чертям станцию метро «Курская», восстановив на этом месте то, что исконно является обликом этих мест, как и остальной столицы, — основательную болотину, перемежающуюся живописными холмами. Действительно, историческая реконструкция вестибюля оказалась на поверку не такой уж и смелой. Ну, хорошо, сомнительной ценности скульптура Отца народов в шинели, украшавшая вестибюль, куда-то потерялась. Художественной ценности в ней примерно столько же, сколько в светильниках, украшающих интерьер, но светильники отчего-то восстановили, а Сталина — нет. Но чего ради, скажите, восстановлению не подлежала вторая половина надписи на злополучном фронтоне — «Сквозь грозы сияло нам солнце свободы / и Ленин великий нам путь озарил!»? Соколов-то на дереве сидело, вспоминаем мы, два — один Сталин, другой Ленин, — что ж такое, куда птичка улетела? Ну и что, что один зарыт, а другой нет. Что, тот, что не зарыт, от упоминания всуе по Кремлю ходить пойдет, на ужас ФСО? Сталина не боимся, боимся Ленина?

И наконец, уж раз мы восстанавливаем историческую справедливость, недурно было бы снабдить историческую залу табличками, как в музее — что и когда построено, как ломали, как восстанавливали, что стало с теми, кто строил и т.д. Полезно было бы и для иностранных туристов, восхищенных казенным великолепием, и для граждан. Но ведь и так хорошо! Да какой же русский, увидев все эти красные звезды на золотом фоне и сияющие громады над бедной головой, не ужаснется — Господи, и вот за эту вот невыносимую монументальность, дущащее великолепие, мертвящее торжество так мордовали таких же, как мы? Да будь оно проклято, и спасибо тебе, товарищ Гаев, не дал забыть, что это такое на самом деле — советская власть, о которой уже не помнят. Вокзальные вши на голове под тысячеваттной лампой Победы, вот что это такое — не верите, что было так, идите же и насладитесь — величием и унижением.

За три недели яростной ругани в СМИ и блогосфере, где все эти аргументы приводились во много более ярком виде, у меня осталось лишь три существенных замечания, которыми имеет смысл поделиться — они как раз имеют отношение к теме «невидимых свобод».

В первую очередь, точность — выше политики, и тиран умным человеком презираем не за свою тиранию, а за свою глупость.

Не говорите мне об умных диктаторах, о «единственном европейце», вынужденном терпеть необразованную толпу за неимением сообщества образованных людей, о «сильной руке», которую люди вправе себе призывать. Авторитарные режимы (и нынешний — блестящее подтверждение правила) устроены так, что вертикаль власти выносит ввысь не блестящих аристократов духа, а все более посредственных продолжателей. Был бы жив Михалков-старший, не дал бы соврать: он-то эту музыку, от энтузиазма 20-х до постсоветских обкомовских губернаторов, знал наизусть, до последней ноты. В авторитаризме нет и не будет точности, дающейся самодисциплиной свободного мышления, и неупомянутый теперь на «Курской» Ленин не зря бесился, видя, как отряды нерассуждающих комиссаров после блестящей победы над гидрой контрреволюции городят нелепость на нелепости то тут, то там. А теперь взгляните на дело рук нынешних сталинистов. Читайте же надпись: «Нас вырастил Сталин на верность народу…» Ну? Чего ждет русская душа?

Запятой она ждет, запятой. Уж так боялись и так трепетали, что утерян знак препинания. При дедушке — разве могло бы такое случиться? Но не те, увы, времена, не расстреляют и не посадят. И при Сталине, кстати, такое тоже случалось регулярно, именно потому, что проверяли тысячу раз — а голову поднять забыли, да и не по чину было — голову поднимать. И почти эти же люди теперь объясняют нам, какого рода «кофе»? Ну, успехов железной руке.

Второе соображение — о том, почему за восстановлением слова «Сталин» на «Курской» не последует никакого сталинского ренессанса и вообще никакой ползучей сталинизации. Современная культура визуальна, и шесть букв, написанных кем-то на архитектурной конструкции, никого не убедят. Но видели ли вы хотя бы один восстановленный портрет Иосифа Джугашвили, хоть в бронзе, хоть в мраморе? Нет. И не увидите. Буквы — это то, что пишут интеллигенты в своем дневнике, а Образ в тоталитарном государстве — это портрет с немигающим взглядом, от которого можно только отвернуться, причем чем выше сидишь на вертикали — тем неуютнее тебе под оком этого портрета. Портрет же, по большому счету, всегда только один, хотя соколов может быть хоть два, как ныне, хоть семь, и все это знают.

Сам по себе усатый не так страшен, страшно то высокое значение, которое общество, несвободное от авторитарного кода, приписывает появлению его имени и, тем более, облика в общественных местах. В свободном обществе морду Сталина давно бы растащили на поп-шлягеры, футболки и этикетки горчицы. С Осамой бен Ладеном, кстати, в США на народном уровне так и поступили: его имя, по сути, стало непристойным ругательством. Да и с русским народом все не хуже: не помню, чтобы моя бабка, знакомившаяся со учением вождя о коллективизации непосредственно в колхозе, именовала его иначе как «рябой чорт». Вот и мне при виде залитой светом пустующей ниши для статуи Сталина на «Курской» хочется туда только плюнуть, но не поклониться. Может, и хорошо, что ее не решились восстановить.

И, наконец, последнее. Ситуация, когда скромный руководитель московского метрополитена может взять на себя ответственность за столь неординарный шаг, — да авторитаризм ли это? Воскресни товарищ Сталин, он бы в полминуты потерял хваленую выдержку, увидев весь этот паноптикум. Что? Принято ответственное решение, затрагивающее государственную идеологию, — и как оно реализуется? Тысячи каких-то никому не известных людей смеют это обсуждать? Против — понятно, враги. Но «за», искреннее, не по разнарядке, без команды, самодеятельно — да это не худшее ли преступление, чем неприкрытые вылазки врагов? Как смеете вы без команды, без недвусмысленного указания, без кампании поддерживать то, что не поддержано напрямую ответственными лицами?

Дождались ли вы, говоря «за», мнения компетентных вышестоящих товарищей, единственно имеющих право устанавливать то, что следует поддерживать?

Допустим, это не провокация, но тем хуже: что возомнили вы о себе — что вы можете иметь свое суждение о самом Сталине?

Учение Ленина–Сталина, как и всякое авторитарное учение, — это, собственно, не о всякой жестокости. Это — о единственности допустимого мнения. В этом смысле российское общество с его манерой раскалываться и поляризироваться вокруг такого рода вопросов уже много лет, несмотря на все входящие обстоятельства, демонстрирует завидное социальное здоровье. Лишь тогда, когда вокруг подобных историй оно будет отвечать однозначно, похоже и очень тихо, стоит пугаться: отсутствие сталинистов в обществе, закопавшем Сталина, было бы опаснейшим знаком — что-то не так. Но, заслышав разнобой апологий и проклятий, мы немедля можем позволить себе лень: дело Ленина-–Сталина все еще живет, но победить — как всегда, не в силах.