Дни позора

22 июня — памятная дата не только в советской истории. Ровно за год до нападения гитлеровской Германии на СССР было образовано так называемое Французское государство со столицей в Виши, возглавленное маршалом Филипом Петеном, который провозгласил целью своего правительства «возрождение нации». Сущность возрождения заключалась в тесном сотрудничестве с немецкими военными властями, оккупировавшими большую часть страны, — законы Виши действовали и на этой территории, но лишь при условии, что они не противоречили нацистским.

Существовала и другая Франция, так называемая свободная, но в основном в воображении ее лидера генерала Шарля де Голля. Существовало также так называемое Сопротивление, но его роль была гораздо более скромной, чем та, которая приписывалась ему в последующие годы правления де Голля. Его участниками были люди с сильными религиозными или левыми убеждениями, а также сторонники самого де Голля. Большинству французов режим не то чтобы нравился, и нехватка продовольствия в любом случае не давала забыть о смысле ситуации, но они быстро встроились в новый ритм жизни. Эта жизнь стала нормой. Ее конечно омрачали марширующие по улицами Парижа немецкие войска или желтые звезды на рукавах евреев, но можно было приучить себя не замечать этих неприятных деталей. Тут даже симпатия к немцам не подразумевалась — напротив, «нормальная» жизнь могла рассматриваться как способ протеста против ненормальных обстоятельств, именно такой она виделась Жану Кокто.

Эту жизнь облегчал тот факт, что гитлеровские оккупанты относились к оккупированной Франции снисходительно, как к красивой игрушке.

Как пишет в журнале NYRB Иэн Бурума, рецензируя целый комплект книг о жизни в годы «вишизма», немецкий посол во Франции Отто Абетц был направлен туда специально с целью культивировать художников и литераторов и добиваться их расположения.

По словам Бурумы, в это время в Париже Герберт фон Караян дирижировал Немецкой государственной оперой, Жан-Поль Сартр и Симон де Бовуар публиковали свои пьесы, а немецкие офицеры ходили на их постановки, Альберу Камю покровительствовал шеф немецкой пропаганды, Герхард Геллер, киностудии процветали. В то же время и Сартр, и Камю писали для публикаций Сопротивления. Камю печатал свои книги в коллаборационистском издательстве Gallimard, но вместе с тем редактировал журнал Сопротивления Combat.

Такая жизнь, маскирующаяся под нормальную, безнадежно запутывала, но некоторым было легче в ней разобраться, потому что им приходилось тяжелей: они были евреи. Бурума приводит параллельные выдержки из двух личных дневников того времени. Элен Берр, дочь известного ученого и предпринимателя, до оккупации никогда не думала о себе как о еврейке, ее семья была полностью ассимилированной, но ей напомнили. Ее отца отослали в концентрационный лагерь за то, что он приколол желтую звезду булавкой вместо того, чтобы пришить ее. В скором времени и ему, и ей предстояло там погибнуть. Но ее жизнь не скатилась в пароксизм отчаяния, она слушала камерную музыку и, несмотря на запрещение учиться, работала над докторской диссертацией о Джоне Китсе.

Художник Филип Жюлиан жил за пределами этого ужаса, жизнь казалась ему замечательной, хотя евреи с их желтыми звездами вызывали у него чувство брезгливости. Он изо всех сил вращался в артистических кругах в надежде завоевать себе место в Париже (родом он был из провинции). Жизнь представлялась ему не просто нормальной: она была скорее праздником ожиданий и надежд. Впоследствии он приобрел себе известность книгой об Оскаре Уайльде.

Что касается диссертации Элен Берр, то она так и осталась незаконченной и не увидела света. Берр сознательно отказывалась признать свою отдельность от человеческого рода, навязанную ей оккупацией, и, несмотря на уговоры друзей, не хотела покидать свой любимый Париж. В каком-то смысле ее жизнь была, может быть, более нормальной, чем жизнь Жюлиана, но она заплатила за нее неизмеримо дороже.

Поэт и драматург Жан Кокто был предметом ненависти французских нацистов в качестве декадента и гомосексуалиста — его считали «объевреившимся». Но он также был против традиционной французской германофобии, посещал немецкие литературные салоны и обедал в «Максиме» с Эрнстом Юнгером. Дружба с Юнгером и другими представителями нацистской культуры была для него гарантией выживания. Но когда он вступился за интернированного поэта Макса Жакоба, последнему это не помогло.

Те, кто пережили годы вишизма, наверняка сохранили о них противоречивые воспоминания, но им вскоре помогли забыть худшее. Когда пришедший к власти после победы де Голль объявил, что существует единственная и «вечная» Франция и что ее патриотическое население встало стеной против немецких захватчиков, французы с благодарностью приняли этот миф. Коллаборационизм рассматривался как гнусное исключение — досаду выместили в основном на женщинах, которые в целях карьеры и благополучия заводили романы с немецкими офицерами, так называемых горизонтальных коллаборационистках, в числе которых была, в частности, основательница известного дома моделей Коко Шанель. Долгое время французы хранили убеждение, что их страна была в числе тех, кто дал гитлеровцам самый яростный отпор, чему, конечно, очень способствовало проклятое Черчиллем упорство де Голля, который добился от союзников включения Франции в число стран-победителей.

Этот миф о Франции, которую нацистам так и не удалось поставить на колени, скармливали в юности мне и миллионам моих ровесников — отчасти в силу «особых» отношений СССР с Францией (воспетых в фильме «Нормандия-Неман», но и не только в нем), но еще и потому, что во многих точках миф сопрягался с собственным советским. В детстве оккупированные немцами территории страны представлялись мне охваченными красным заревом партизанского сопротивления, которому противостояли немногие предатели, пресловутые «полицаи». Эта перспектива пошатнулась в эмиграции, где я встречался с некоторыми из миллионов украинцев, белорусов и русских, бежавших от советской победы на Запад вместе с гитлеровцами: их собственная жизнь в оккупации вспоминалась им как сравнительно нормальная — уж никак не в меньшей степени, чем годы коллективизации и голодомора, проведенные на родине

Миф — это общий способ нашего существования.

Людям свойственно привыкать.

«Стокгольмский синдром» не был впервые диагностирован в XX веке, он давно открыт рабами и зверями в зоопарке.

Для того, чтобы не пасть его жертвой, нам надо бы научиться обращать внимание на чужую жизнь, а не только на свою собственную. Именно об этом писала в 1942 году в Париже обреченная Элен Берр.

Каждый час каждого дня — это еще лишнее болезненное понимание, что другие люди не знают, даже не имеют представления о страдании остальных, о зле, которое некоторые из них причиняют. И я все еще пытаюсь совершить над собой болезненное усилие и рассказать эту историю. Потому что это — долг, может быть единственный, который я могу исполнить.

Жизнь кажется нам нормальной всегда — потому, что по истечении неприятного периода привыкания мы начинаем полагать нормой свою собственную, а воспоминания о другой старательно вытесняем. Именно таким образом мы играем на руку тем, кто, в глазах стороннего наблюдателя, резко сдвинул эту жизнь в сторону от нормы — неважно, в правую или в левую. Именно об этом мы читаем в притче, сочиненной Камю об оккупации, в его романе «Чума». Но жизнь порой преподносит нам притчи изощреннее, чем у любого писателя.

Уже упомянутый Кокто временами укрывался от неприятной действительности в борделе L'Etoile de Kléber, которым управляла популярная в те годы «мадам Билли». Это было вполне изысканное и культурное место, под крышей того же дома жила одно время Эдит Пиаф, туда заглядывал Морис Шевалье, там бывали и немецкие офицеры, и участники Сопротивления. Стол, несмотря на проблемы с продовольствием, был великолепным, беседа искрометной, а Пиаф услаждала гостей пением. Как-то раз один из немцев, заподозрив, что среди гостей есть евреи, потребовал, чтобы все приспустили брюки. Это требование вызвало яростные протесты, но повиноваться все-таки пришлось — один лишь Кокто, судя по всему, проделал это упражнение с язвительным удовольствием.

Вишистская Франция — урок не только для французов. Мы можем сколько угодно делать вид, что с нашей жизнью все в порядке. Пока кто-нибудь власть имеющий не попросит нас приспустить штаны. После чего мы торопливо застегнемся и продолжим пир и пение как ни в чем не бывало.