Точка над i

Американские города лишены возможности проглатывать своих соседей, как это происходит, например, в России, где от многих некогда «суверенных» деревушек, существовавших еще на моей памяти, сегодня остались только названия спальных районов. Здесь даже самый крошечный населенный пункт обладает собственной хартией и корпоративным статусом с правом на законодательство и налогообложение, которого не пошатнуть даже правительству штата, а уж соседнему городу, будь он хоть в сто раз больше - никак. Там, где начинается американское «Ясенево», американская «Москва» безоговорочно прекращается, как и полномочия ее мэра. Так возникают городские конгломераты.

Нагляднее всего тут пример американской федеральной столицы, втиснутой в небольшой ромб территории округа Колумбия. В свое время этот кусок территории пожертвовали в складчину примыкающие штаты Виргиния и Мэриленд. Коннектикут-авеню, рассекающая северо-запад Вашингтона, очень быстро переходит в одноименную улицу мэрилендского городка Чеви-Чейз. Именно по этой улице я недавно начал двухчасовое путешествие в город Карлайл в штате Пенсильвания, где расположен колледж Дикинсон. В Дикинсоне проходил недельный международный фестиваль поэзии под названием Semana Poetica.

Я уже писал когда-то о Дикинсоне и Карлайле, занимающих в моей жизни существенное место — именно там в начале 80-х годов, по окончании аспирантуры, протекала моя недолгая карьера университетского профессора.

На этот раз я прибыл в качестве приглашенного гостя, в роли представителя русской поэзии.

Другой представительницей была Вера Павлова, вместе с мужем и переводчиком ее стихов Стивом. В домике для гостей, где нас поселили, третью комнату занимал замечательный Утц Раховски из Германии, о котором я еще расскажу.

Фестиваль проходил под аккомпанемент кругосветного падения биржевых индексов, и в разговорах, даже самых отвлеченных от реальности, обойти этот предмет было сложно. Но ландшафт солнечной осени наводил на гораздо более положительные мысли. Глядя на придорожные бензозаправочные станции я с удивлением, понятным в человеке, у которого автомобиля нет, вдруг сообразил, что из вывешенных ценников вычли целый доллар — с тех пор, как я смотрел на них последний раз. Ездить в период экономического спада стало дешевле, вот только количество реальных пунктов назначения сократилось.

Есть, однако, и другой индекс помимо биржевого, и в ходе этой поездки он интересовал меня больше: степень интереса к России, показателем которого является посещаемость курсов русского языка, литературы и истории. В мои времена, в пору холодной войны, интерес был относительно высоким. Тогда в Дикинсоне была совместная немецко-русская кафедра — из коллег сегодня уцелел один Вольфганг.

О Вольфганге стоит сказать два слова отдельно. Он из ГДР и бежал оттуда очень неординарным способом. Его подруга, а впоследствии жена Джейн пришла в Восточный Берлин с группой американских солдат, один из которых имел при себе запасное обмундирование, в которое и переодели Вольфганга. Выряженный таким образом, он прошел через контрольно-пропускной пункт на Запад, и ощущения в момент перехода были, по его словам, весьма острыми.

Нашему соседу Утцу повезло несколько меньше. Он угодил в тюрьму за самиздат и провел там больше двух лет, а затем был выкуплен в ФРГ.

Интерес к русскому, по свидетельству нынешнего руководителя кафедры Лены Дуж (русские теперь отдельно), долгое время, как и везде в Америке, колебавшийся вблизи от точки замерзания, в этом году неожиданно пошел вверх — причины понять трудно, но вполне возможно, что свою роль сыграла нашумевшая кампания по «принуждению к миру» Грузии. Несомненно, что интерес к России был гораздо выше в пору холодной войны, и любовь, допустим, к Толстому, привлеченная такими экстремальными методами, поначалу может показаться неадекватной.

Но тут же вспоминаешь, что именно писал о Кавказе сам Толстой, и все становится на свои места.

Любовь к России Толстого естественна, ничто вернее не обращает взгляд в сторону добра, чем наглядное зло. Оглядка в сторону российской биржи, тем не менее, навевает сомнения: хватит ли средств на дальнейшую славу ввиду вынужденной приостановки шумного процесса «вставания в колен»?

Вот обычай, сохранившийся с моих времен: так называемый «русский стол». Студенты, изучающие русский, собираются вместе с преподавателем на обед, и беседа разрешена только по-русски. Нас с Верой тоже пригласили на это мероприятие. Уровни, конечно, разные — кто говорит, а кто больше слушает. Вот девушка на последнем курсе, акцент у нее едва уловим, и она надеется продолжить работу над языком в Москве. А вот другой случай, довольно типичный: приехал в США малым ребенком, у таких в школьные годы язык практически пропадает. Теперь, в колледже, он его реставрирует. В ходе беседы выясняется, что мать студента училась в Одесском университете на химическом — там же, где и я когда-то недолго, только существенно раньше. Если учиться в разных университетах, мир начинает состоять из однокурсников.

В этой студенческой столовой мы подкреплялись все четыре дня фестиваля — вот это уже новое ощущение, в старину я ведь был всего лишь профессором. У американских студентов, живущих как правило вдали от дома, вся жизнь сосредоточена вокруг колледжа, паузы на личную — это, как правило каникулы. Работают на раздаче тоже студенты, им это засчитывается в счет платы за обучение. Есть и другие работы, почище, но таких, как объяснила Лена, не предоставляют, пока не отбудешь срок в столовой.

За завтраком я заметил за одним из столов группу молодых людей в военной форме. Это ROTC – система стипендий, выплачиваемых студентам в обмен на обязательство отслужить определенный срок после получения диплома. В пору моей здесь работы у меня был замечательный студент Фред, как раз из ROTC, который довольно бойко заговорил по-русски уже во втором семестре. Но когда администрация президента Рональда Рейгана поддержала «контру» в Никарагуа, он взбунтовался в пользу мира и решил отказаться от стипендии. Первым сообщил мне, поскольку я числился его советником-опекуном, таких в колледже прикрепляли ко всем первокурсникам. Я как мог разубеждал его — не из-за того, что так уж сочувствовал этой контре, а просто жаль было такого хорошего студента. Фред внимательно выслушал мои аргументы и размышлял над ними пару дней, а затем все же явился к своему командиру и подал в отставку.

За это ему полагалось не только прекращение стипендии, но и так называемое «позорное» отчисление из армии — пятно на биографии.

Тем не менее, он был непреклонен.

Все дни пребывания в Карлайле я пытался наложить настоящее на прошлое, даже отыскал, хоть и с трудом, дом, в котором жил когда-то с американской женой и приютским псом-дворнягой, Шариком. Я-нынешний ходил по пятам за собой тогдашним, но так и не сумел взять след. Похоже, что ностальгия имеет срок годности, она выветривается. Ностальгия, скажу я вам, уже далеко не та, что была в наше время.

Есть, конечно, люди, но у них срок годности еще короче, чем у домов, где когда-то жил. Радуют живые, огорчают ушедшие, и с тем странным чувством, которое воцаряется после успешно решенной задачи, констатируешь отсутствие тех, кому пристало в такой ситуации отсутствовать — живы и ладно, я не кровожаден. Все персонажи реальны, случайные отклонения от образа просьба игнорировать. Вольфганг поделился желанием уйти на раннюю пенсию и всерьез взяться за перо. Я его понимаю, за ностальгию надо браться всерьез, когда в ремиссии уже нет сомнения. Жизнь начинается с ранней пенсии.

И еще есть пейзажи, они в центральной Пенсильвании прекрасны. Синусоида 15-й дороги среди яблоневых холмов, геттисбергская котловина, где Линкольн произнес свои незабываемые полстраницы над прахом павших, и где ночами, рассказывают, стонут призраки усопших; озеро Лорел в сосновом лесу, по берегам которого Шарик пытался навести детант с бурундуками. Озера, впрочем, на месте не оказалось, ему как раз учинили ремонт, отведя всю воду.

Вечером в последний день мы спели захмелевшему и трогательному Утцу «Кручину» - до этого он читал стихотворение о славянской душе, явно в наш адрес. Тогда, вставляя в немецкую речь еще уцелевшие английские и русские слова, он заказал свою любимую, вот только названия не мог передать, и все повторял: Rabe, Rabe...

Но мы поняли, и спели «Черного ворона» тоже, славянская душа за себя постояла.

В английском языке есть слово, которым в последнее время, с легкой руки руки психотерапевтов, злоупотребляют: closure. Означает оно нечто вроде закрытия темы или решения проблемы, и решение не обязательно должно быть положительным. Это и есть конечный пункт ностальгии, когда в ней истекает нужда. Нечто вроде точки над i, чему в русском языке сейчас нет точного эквивалента (не над ё же), а когда-то был. Петр первый вначале отменил все эти точки, потом вернул, а впоследствии большевики сняли проблему целиком.

Иными словами, место и момент, где все нити распутываются, а необходимые узлы затягиваются в нужных местах. А другого счастья, наверное, и не бывает.