Слезинка младенца

Негодяи существуют хотя бы затем, чтобы служить нам постоянным напоминанием о черте, которую слишком легко переступить, и о том, что порядочным человеком никто не становится по умолчанию, а только усилием воли. Учить ребенка азбуке — теоретически похвальное занятие, но перегнуть палку очень просто, особенно когда ребенку всего 4 года.

Вот история, не так давно облетевшая Соединенные Штаты и прокатившая по всей стране волну возмущения.

Некто Джошуа Тэйбор, армейский сержант, ветеран иракской войны, проживающий в городке Йелм штата Вашингтон с подругой и дочерью от предыдущего брака, опечалился тем, что эта дочь затрудняется перечислять названия цветов, цифры и буквы алфавита, хотя ввиду ее уже упомянутого возраста этот недостаток, казалось бы, вполне простителен. С целью побыстрее приохотить ее к грамоте он погружал ее голову в горячую воду в кухонной раковине. Сам Тэйбор объяснил явившейся по вызову соседей полиции, что поступал таким образом потому, что девочка боялась воды, на чем и основывались расчеты на ее дальнейшее послушание. Тут невольно вспоминается Уинстон Смит из романа Джорджа Оруэлла «1984» с его патологической боязнью крыс, которой так ловко воспользовался партийный дознаватель О'Брайен, хотя сомнительно, чтобы грамотность самого сержанта простиралась настолько далеко.

Полиция застала его в состоянии сильного алкогольного опьянения, а на теле ребенка были обнаружены многочисленные ссадины.

Как я уже отметил, этот случай послужил поводом к общественному возмущению, хотя пресса, как обычно, переступила невидимую черту, за которой это возмущение переходит в откровенный вуайеризм криминальной хроники. В такой солидарности нет ничего уникально американского, разве что в России она обычно проявляется за пределами ведущих СМИ, в социальных сетях. Но вот один характерный именно для Запада поворот, который отмечает юридический обозреватель журнала Slate Далия Литвик: большинство СМИ, сообщая об этом неприятном инциденте или комментируя его, характеризуют такое обращение с ребенком как пытку и именуют эту пытку waterboarding, «водяная доска». Это, если кто не слышал, такая мера воздействия на допрашиваемого, когда его привязывают вниз головой к доске над раковиной, а накрытые полотенцем рот и нос поливают водой, имитируя утопление. К Халеду Шейху Мохаммеду, вероятному организатору терактов 11 сентября 2001 года, этот метод на допросах в ЦРУ применяли в общей сложности 183 раза.

С чем, собственно, тут спорить? Над девочкой многократно и грубо издевались — тут, помимо самих действий, достаточно представить себе, каким ужасом эта солдафонская педагогика наполняла душу ребенка. Ивану Карамазову с его знаменитой дырой в теодицее нашлось бы что сказать, хотя закончилось все несколько благополучнее, чем в поведанной им истории с замученным мальчиком. Тэйбору предъявлено обвинение в истязании ребенка, которое может быть заменено более жестким в зависимости от последствий нанесенных им травм. Пытка — она и есть пытка.

Неувязка, замеченная Далией Литвик, состоит в том, что когда речь идет примерно о тех же мерах, применяемых по отношению к взрослым (к тому же подозреваемым в тяжких преступлениях), пресса старательно избегает обвиняющей терминологии, таких слов как waterboarding и тем более «пытка», предпочитая именовать этот способ дознания «интенсивной техникой допроса» - это при том, что само слово waterboarding явно представляет собой иронический эвфемизм, висельный жаргон — как тут не вспомнить знаменитый «испанский сапог» или «железную деву»?

В репортажном стиле, где требуются факты, а не мнения, ведущие западные СМИ старательно избегают оценочных эпитетов, чтобы избежать обвинений в предвзятости. Поэтому такие слова как «террорист» или «пытки» там всегда под подозрением и искореняются, хотя порой неприятно видеть, как людям приходится для этого изгибаться. Взрывает, допустим, шахид детский сад, а журналист не в состоянии выдавить из себя даже жалкого «злоумышленник». Что, в конце концов, должен совершить террорист, чтобы заслужить право называться террористом?

Эта игра в объективность прекращается, как только ослабевает бдительность. Совершенно очевидно, что запретное слово вырвалось на свободу потому, что в данном случае «интенсивная техника» применяется к заведомо «невинному» существу, малому ребенку.

Но при чем здесь, скажите на милость, вина или невинность?

Литвик приводит цитату из интервью с профессором колледжа Рид Дариусом Риджали, специалистом по истории пыток: «Мне кажется, следует обратить внимание на нашу новоявленную культуру безответственности. Применение электрошока в отношении разгневанного бизнесмена в салоне самолета назовут пыткой, а в отношении иностранца это просто нормальная мера безопасности, совершенно простительная». Таким образом, видимые попытки объективности на самом деле оборачиваются релятивизмом: мы растягиваем или сужаем определение пытки в зависимости от предполагаемой вины того, к кому она применяется.

Идея равенства всех людей, в том числе их равенства перед законом, глубоко парадоксальна и контр-интуитивна, она — не предмет антропологии, а продукт цивилизации, которая нередко лишь маскирует наши загнанные в подсознание предрассудки, и на преодоление парадокса и предрассудков ушли тысячелетия. Можно сколько угодно излагать благонамеренные идеи относительно равенства рас, полов и религий, но сознание непременно спотыкается при мысли, что Халед Шейх Мохаммед, майор Евсюков или злобный маньяк Чикатило принципиально идентичны в своих правах невинной четырехлетней девочке — или крепостному мальчику, замученному в истории Ивана Карамазова.

Как и многие моральные принципы либерализма, идея равенства коренится в религии, но путь к ее абсолютной светской модификации был весьма извилистым. Обычно ссылаются на место в библейской книге Бытия, где сказано о том, что Бог сотворил человека по своему образу и подобию — значит ли это, что равенство есть просто результат эквивалентности идентичных копий? Чуть дальше, однако, писание прямо этому противоречит, указывая на завет, заключенный Богом с потомками Иакова, на избранность евреев, и когда христианство вышло за рамки иудейской секты, потребовалось немало усилий, чтобы распространить этот завет на всех христиан — и не всегда на всех, как явствует хотя бы из разгрома крестоносцами Константинополя. В этом смысле христианские понятия о равенстве на протяжении многих столетий мало чем отличались от мусульманских, да и просто от племенных.

Впервые современная идея универсального равенства, не в качестве религиозного установления, а как основополагающий принцип цивилизации, была сформулирована в XVII веке Джоном Локком во «Втором трактате о правлении» как «равное право, которым обладает каждый человек, на свободу без подчинения воле и власти другого человека». Можно с кислой усмешкой отметить, что сам Локк, тем не менее, еще не решался распространить эту идею даже на католиков, а Французская революция, которая столетие с лишним спустя провозгласила ее в качестве государствообразующей, утопила страну в крови тех, кто сомневался и вообще был потенциально способен на кислую усмешку. Лучшие из наших идей достаются нам дорогой ценой. Значит ли это, что нам лучше воздержаться от непомерных усилий?

Ребенка мы жалеем больше, чем взрослого, наделяя его гипотетической невинностью, и я не имею личных претензий к Ивану Карамазову, который, убеждая брата, инстинктивно выбрал максимально яркую иллюстрацию.

Но именно в эту сторону пролегает путь к освобождению от морали, а не к ее утверждению.

Еще сильнее, чем чужого ребенка, мы любим своих родных и близких — значит ли это, что им положены еще большие моральные и юридические льготы? Такая мысль немедленно заводит в тупик, и ни один разумный человек на станет всерьез на ней настаивать, но на практике большинство из нас ведет себя именно так, как если бы она была верна.

Как только мы начинаем делить людей на чужих и близких с претензией на универсальную значимость такой классификации, мы обрушиваемся с цивилизованного уровня на инстинктивный. Нагляднее десятка философских примеров будет один художественный: Мерсо, герой повести Альбера Камю «Посторонний», убивает случайного встречного просто потому, что не видит в нем «своего». А поскольку живем мы все-таки не в племенном обществе, а в цивилизованном, принцип неравенства искажается и достигает чудовищных масштабов: «чужими» становятся не только евреи, арабы или индейцы, но и грузины, еще вчера «свои», но разжалованные принуждающей волей.

Американская пресса, которую критикует Далия Литвик, допустила массовую оговорку по Фрейду, выброс бессознательного повергает в нас в опасное сомнение. Мы все еще не уверены в идее братства, мы ожесточенно спорим о свободе, но идея равенства — фундаментальна и категорична. Малейшее отступление — и нам уже приходится решать, стоит ли слезинка пролетарского ребенка баржи утопленных классовых врагов, а слезинка арийского — Бабьего Яра.