Татаро-монголь­ский тупик

Допустим, кто-нибудь в наше время возьмется писать историю завоеваний Александра Македонского - да многие как раз и берутся, но речь не об этом, и библиографии я приводить не буду. У такого историка есть на выбор два основных подхода, уже вполне обкатанных: либо, как это делалось с древних времен, представить эту эпопею как триумф прогрессивной культуры, впоследствии породившей христианство и нашу собственную великую цивилизацию, либо, в соответствии с современным критическим подходом, изобразить древнего полководца как психически неуравновешенного негодяя, одержимого сверх-идеей и начисто лишенного нравственных тормозов, предтечу всех европейских колонизаторов. Оба метода содержат долю истины, а вот такого, который объял бы ее целиком, у нас нет.

Можно, конечно, вообразить новогвинейского или эскимосского историка, которому вдруг придет в голову поднять эту тему, но и на него надежда слабая, потому что, во-первых, с какой стати вдруг придет в голову, а во-вторых, если и придет, то у него счеты с Александром не меньше, чем у любого из нас, эхо персидских и египетских походов прокатилось через тысячелетия во все уголки планеты. И уж никак невозможно себе представить в этой роли марсианина, отметающего все наши однобокие критерии, поскольку полный и нелицеприятный набор фактов будет неотличим от чистого шума.

Почти инстинктивно в каждом небезразличном для нас историческом событии (как правило конфликте, без которых истории просто нет) мы видим две стороны, что уже само по себе упрощение, и одна из них нам ближе (назовем ее условно «наши»), а другая дальше («немцы»).

Такое деление выглядит тем нагляднее, чем меньше событие удалено от нас во времени. Мы сегодня не празднуем окончание татаро-монгольского ига, и не только потому, что не можем понять, когда оно завершилось (подсказка: никогда, мы сами это иго и есть); попытка воскресить славу Минина и Пожарского вызывает у среднего жителя зевоту; а вот ежегодные игрища с металлоломом под лозунгом «спасибо деду за победу» (хотя уже скорее прадеду), подогреваемые кремлевским кружком энергетиков, все набирают обороты, даже в условно-либеральных кругах, где, казалось бы, должен вызвать неловкость тот факт, что эту прекрасную победу одержал тот же самый народ, который устлал одну шестую суши костями соплеменников - или это все-таки был какой-то другой, те же марсиане?

Исправлять такую националистическую однобокость истории - уже довольно давняя традиция в некоторых западных странах, причем иные из поправок заводят авторов довольно далеко, провоцируя обвинения в ревизионизме и нравственной слепоте, особенно когда это касается мировых войн прошлого столетия и тем более такой болезненной темы как Холокост. Одна из самых ранних попыток такого ревизионизма - книга Ханны Арендт «Эйхман в Иерусалиме», первоначально представлявшая собой серию репортажей с процесса над нацистским преступником, который она была послана освещать журналом New Yorker. Книга вызвала бурный скандал, не затихающий, судя по всему, и в наши дни.

С одной стороны, Арендт была явно введена в заблуждение личиной, которую представил публике на этом процессе Адольф Эйхман, главный инженер «окончательного решения еврейского вопроса» при нацистском режиме.

Она сумела разглядеть в нем всего лишь туповатого бюрократа, которого прежде всего занимали цифры, отчетность и выполнение плана, и которому, судя по всему, просто недоставало воображения увидеть за всей этой бухгалтерией бездну человеческого страдания.

С другой стороны, она одной из первых обратила внимание на печальный факт существования так называемых «еврейских комитетов», местных административных органов, создаваемых нацистами внутри гетто. Члены этих комитетов принимали в них участие из разных соображений - одни полагали, что внесение хотя бы минимального «порядка» в работу машины смерти может каким-то образом облегчить общие страдания, другие откровенно искали собственной выгоды и отсрочки, а может быть и отмены, неминуемого.

Результатом всех этих наблюдений стала известная формула «банальность зла», якобы приоткрывшая нам глаза на истинную природу этого явления. На Арендт немедленно обрушился гнев значительной части еврейской общественности, в том числе таких ее бывших друзей как Гершом Шолем и Зигфрид Мозес, обвинивших ее в тривиализации катастрофы и дефиците морального воображения. Буря со временем поутихла, но ее отголоски докатываются и до наших дней. Как пишет в NYRB Марк Лилла, в недавно вышедшем на экраны фильме об Арендт Маргарете фон Тротта показывает свою героиню хранящей уверенность в собственной правоте.

Между тем, факты, вскрывшиеся позднее, свидетельствуют о поспешности ее суждений. По словам того же Лиллы Эйхман вовсе не был безмозглым бухгалтером смерти, каким увидела его Ханна Арендт. Записи бесед с ним в Аргентине, выявленные сравнительно недавно, не оставляют сомнений, что он прекрасно понимал смысл своей деятельности, относился к ней с осознанным энтузиазмом и жалел о том, что проект полного истребления евреев не удалось довести до конца. Арендт, конечно же, не могла об этом знать, но смысл нравственных категорий, в особенности таких полярных, как добро и зло, не постигается эмпирически, и для того, чтобы видеть в зле нечто большее, чем банальность, не обязательно впадать в демонизм. Если мы низводим зло на уровень банальности, то приходится признать, что и добро банально, все социальные отношения регулируются циничным прагматизмом, а жаловаться не на что и некому.

Что касается еврейских комитетов и пресловутой еврейской покорности, то они тоже не обрушивают нашей картины мироздания, тем более, что сведения об этой покорности преувеличены, один контрпример варшавского гетто стоит многого - и уж кому-кому, а Арендт, теоретику тоталитаризма, должно быть известно, каким образом целую огромную страну посредством умелой социальной хирургии можно превратить в трепещущий студень. И здесь самое время перейти от проблем Холокоста именно к этой стране.

Вернемся, однако, к дихотомии «наши-немцы», упомянутой в начале. Проще всего решаются нравственные проблемы там, где она выявлена наиболее отчетливо, и Холокост в этом смысле экстремален: с одной стороны до зубов вооруженные палачи, за чьей спиной стояла одна из самых мощных за всю историю военных машин, с другой - безоружное мирное население, старики, женщины, дети. В такой ситуации нормальный человек меньше всего склонен винить жертву, даже если она поведет себя, с нашей будничной точки зрения, неприглядно. Примерно к такому же самоизвинению вправе прибегать жители бывших тоталитарных колоний, Чехословакии или Польши, где идея о том, что палачи и поработители - оккупанты, даже если порой и местные уроженцы, никогда не умирала, поскольку рабство и унижение были принесены на чужих штыках. Это, может быть, слишком схематичное оправдание, реальность была намного сложнее, но оно не выдуманное.

Но есть страны, которые не могут прибегнуть к этому приему. Одна из них общеизвестна, Западная Германия, и она была подвергнута курсу насильственной терапии, денацификации, на протяжении долгих лет самые невинные проявления национализма были в этой стране табу, и хотя сегодня в этой области очевидны послабления, еще очевиднее, что основная волна нацистского рецидивизма поднимается в восточной части страны, где никакой терапии не было.

России в этом смысле повезло меньше, санитаров на нее не нашлось. Ельцинский суд над КПСС обернулся мелким фарсом: кто такая эта КПСС, откуда она взялась и почему испортила жизнь неплохим в принципе людям, включая того же Ельцина? Попытка обойтись с исторической катастрофой как с марсианским нашествием закономерно провалилась.

Кто такие «наши» нам объяснять не надо, беда в том, что «немцы» в данном случае - это тоже мы.

По мере роста национального самосознания и достижения им зрелости (там, где у него на это достаточно времени) оно постепенно, хотя бы отчасти, преодолевает дихотомию, и панорама собственного прошлого обретает объемность, вина и заслуги достигают известного равновесия, хотя до марсианской объективности всегда далеко. Но этого не происходит, когда чудовищная вина просто вытесняется и замещается гипертрофированными заслугами, когда народу приходится раз за разом впадать все в тот же патриотизм - битый молью, он с каждым рецидивом выглядит все более безумным и зловещим.

Применять термины психоанализа к социальным процессам - метафорическое злоупотребление метафорой, и тем не менее крайне соблазнительно предположить, что нынешнее уродливое государственное устройство России - не преступный недосмотр, а закономерный общий психоз, результат все того же вытеснения и замещения, а регулярные яростные фестивали вооруженной любви к самим себе - симптом болезни, которую не излечить самой искренней избирательной кампанией. И если все-таки спасибо деду за победу, то не его ли пора посадить наконец и на скамью трибунала, пусть воображаемую? Потому что если он - всегда и только жертва, то кто же тогда палач?