Неравный счет

В конце 70-х я перебрался из Нью-Йорка в Сан-Франциско – не то чтобы в Нью-Йорке было плохо, а скорее из опасения слишком мало в этой жизни увидеть, пока не пропала жажда видеть. Знакомство со страной, в которой, судя по всему, предстояло провести всю остальную жизнь, я предпринимал с разных сторон, и это касалось не только географии, но и круга чтения – по необходимости это была периодика, а денег на нее в период первоначального накопления остро не хватало. В Нью-Йорке, вернее в его пригороде Йонкерсе я несколько месяцев проработал дворником и среди обычных дворницких трофеев мне попался ящик со старыми номерами журнала Time, который я утащил в свою служебную каморку и усердно прочитал. Но эта духовная пища показалась слишком тщательно пережеванной, хотелось диеты поострее.

Именно в Сан-Франциско я обнаружил на улице несколько номеров неведомого доселе журнала, почти тетрадок из оберточной бумаги, и стал наугад читать. Это оказался Nation, одно из старейших непрерывно выходящих в США периодических изданий. Журнал мне сразу сильно не понравился, он был откровенно и безоговорочно левый и одно время, хотя и задолго до нашей с ним встречи, испытывал явные симпатии к сталинизму. Мне еще только предстояло узнать, что этой болезнью были годами поражены и другие американские интеллектуальные издания.

Но одно имя запало в память навсегда и уже ее не покидало – вернее поначалу не имя, а ассоциированный с ним стиль, остро заточенные атаки на все, что автору было несимпатично, в сочетании с виртуозной риторикой и интеллектуальным блеском. Это был Кристофер Хитченс, постоянный обозреватель журнала, в ту пору еще недавний переселенец из Соединенного Королевства.

Он выступал с позиций левого либерализма, без обиняков именуя его социализмом, но не испытывал никакого раболепия перед основоположниками и кумирами.

Он был одержим идеей справедливости настолько, что аналитические тонкости его раздражали, он чаще брал натиском, чем аккуратно выстроенным аргументом, но даже это редко вызывало досаду — досада в любом случае не то чувство, которое испытываешь при виде кавалерийского рейда в киверах и ментиках на танковую колонну, а в числе танковых колонн можно вспомнить Генри Киссинджера, над которым Хитченс пытался добиться суда за его роль в затягивании вьетнамской войны и перевороте в Чили, или даже Мать Терезу, отказывавшую пациентам своих хосписов в элементарных лекарствах (кроме принудительного крещения вопреки ватиканскому уставу), но лечившую собственные недуги в лучших больницах США.

В Nation я с тех пор заглядывал нечасто, но триумфальный марш Хитченса прокатился по многим журнальным страницам — Vanity Fair, где он обосновался надолго, Atlantic, Slate и так далее, совершенно очевидно, что не я один оценил стиль и полемический напор.

Эта неукротимая страсть привела Хитченса впоследствии к разрыву с прежними соратниками, хотя на прошлой неделе тот же Nation, на чьих страницах он тоже выступил с обличением этих соратников, простился с ним достойно и тепло. После терактов 11 сентября 2001 года он поддержал администрацию США в ее иракской войне, которая, по иронии судьбы, завершилась как раз в неделю его смерти. За этот шаг он был подвергнут беспощадной критике не только из своего прежнего лагеря, но и со стороны обманутых либералов, поддержавших было администрацию, но быстро сообразивших, что их надули, и что никакого оружия массового уничтожения в Ираке нет и в помине.

Мотивы Хитченса, приведшие его к этому странному союзу, были вовсе не идеологическими, но мало кто потрудился в них по-настоящему разобраться, и даже в обильном урожае некрологов им не уделили настоящего внимания. Одной из главных его тревог была судьба обездоленных и угнетенных народов, он считал своим долгом побывать в самых горячих точках, о которых писал, и в центре его внимания были курды — древнейший из народов, лишенных государственности, неоднократно обманутый западными державами и местными тиранами всех мастей. Судьба, постигшая Саддама Хусейна, была для него справедливым, хотя и минимальным воздаянием за истребление сотен тысяч курдов, в том числе с применением боевых отравляющих веществ против мирного населения. Тот факт, что иракские курды сегодня наглядно свободнее и независимее своих соплеменников в соседних странах, он считал достаточным мотивом к войне и ее оправданием.

Первоначально я думал посвятить все эссе исключительно Хитченсу, но смерть — непредсказуемый жнец, и она выстроила сценарий по-своему. На той же прошлой неделе пришло известие о кончине Вацлава Гавела — драматурга, диссидента, последнего президента Чехословакии и первого — Чехии. Впервые я услышал его имя, когда появились сообщения о Хартии-77, Чехословакия — страна небольшая, от США неблизко, невольно приходят на ум подлые слова Чемберлена о «ссоре в далекой стране между народами, о которых мы ничего не знаем». Но о Гавеле в скором времени услыхал весь мир, о его поединке с режимом советских ставленников, о толпе демонстрантов на Вацлавской, скандировавшей Havel na hrad, и о том, что во главе сбросившей ярмо рабства страны неожиданно встал недавний узник, в прошлом длинноволосый представитель богемы и контр-культуры.

Вацлав Гавел состоял из парадоксов. Он не был по-настоящему крупным драматургом и не прославился своими пьесами. На посту президента он явно чувствовал себя не в своей тарелке, не обладая реальной политической хваткой, он не сумел предотвратить распад Чехословакии, не владел искусством игры с политическими фракциями и не имел обыкновения чутко прислушиваться к опросам общественного мнения. Но кое-что он все-таки дал своей стране — незапятнанную совесть и честное имя. Как бы ни сложилась в дальнейшем история чехов, в ней навсегда сохранится эпизод, которым они вправе гордиться: Вацлавская площадь, до краев переполненная толпой, и Гавел в окне Национального музея.

Парадоксы Гавела этим не исчерпываются. По складу характера и кругу интересов он был типичным европейским левым, но у него, в отличие от этих левых, был горький опыт контактов с их идеалом, о котором он никогда не мог забыть и постоянно напоминал другим. Сегодня в России танцоры на его могиле напоминают, что их богоносную родину покойный не любил и говорил об этом открыто. А с какой, собственно, стати было ему любить страну, которая стала спонсором коммунистического переворота в его собственной, инспирировала в ней показательные суды и казни, лишила его возможности получить образование, а затем раздавила Чехословакию танками и обрекла лучших ее сыновей и дочерей, Гавела в том числе, на эмиграцию, прозябание в котельных или отбывание срока в застенке? Или еще раз напомнить, что его репутация основана на честности, а не на гибкости позвоночника? Тому, кто решает задачу, по какую сторону Пиренеев больше уважают русского человека, лучше бы прежде научиться уважать человека самому, и даже не обязательно искать этого человека в Кремле.

Я пишу не просто о перечне утрат, Хитченса и Гавела закономерно связывает нечто большее, чем случайное совпадение. Хитченс изначально сочувствовал пражской весне, он был арестован в Праге, куда прибыл для участия в заседании комитета Хартии-77, а после «бархатной революции» его приглашали для участия в Пражских форумах. В 2003 году журнал Reason назвал Вацлава Гавела «Джорджем Оруэллом нашей эпохи» -- именно Оруэлл был главным героем и образцом для Кристофера Хитченса, написавшем о нем книгу.

Оба эти человека, ненавидевшие деспотизм и ложь, свободные от шаблонов идеологии, свободные без всякого грамматического дополнения и давшие нам урок этой свободы, теперь нас покинули.

Но смерть — непредсказуемый игрок, она неожиданно предложила нам компенсацию. На той же самой неделе освободил свое место под солнцем человек, который мог бы послужить символом и средоточием всего, что было ненавистно вышеупомянутым, неутомимый пожиратель устриц и истребитель шотландского виски, «дорогой вождь» миллионов, в том числе унесенных голодной смертью и замученных в концлагерях. Слово «человек» я здесь употребляю строго в биологическом смысле — уж приматом покойный Ким Чен Ир был почти наверняка.

Публичное выражение радости по поводу чьей-либо смерти как правило вызывает у известной части аудитории предсказуемую реакцию: поджатые губы, сверлящий взгляд, реплики укора и лицемерной скорби. Не менее предсказуемо, что реакция обычно исходит от людей, не проливших ни слезинки над миллионами жертв Саддама или Кима — жертвы обычно безлики, а у палача есть лицо, своебразное подобие человеческого. Этим скорбящим я охотно признаюсь в своей искренней радости — жаль, что слишком поздней. Я был еще дитя, когда Сталин прекратил свой обмен веществ и стал долгожданным трупом, но если бы я имел тогда возможность сознательного выбора, и если бы этот выбор был моим нынешним, я был бы не с теми, кто ринулся на Трубную блеять и насмерть затаптывать себе подобных, а с другими, кто, пусть в одиночку, искренне радовался свершившемуся космическому правосудию, коль скоро любое другое в таких случаях бессильно. Ни жизнь, ни смерть — не священны, они лишь то, что мы сами из них делаем, каждый со своей. Смерть — слепой жнец, но у нее есть система. Только мы, и только при жизни можем выбрать, в какую копну она уложит нас на лугах вечности.

Вот только беда в том, что 2:1 — слишком неравный счет, особенно если вспомнить, что лучшие всегда в меньшинстве.