Гнет авторитета

Можно, конечно, в сотый раз приводить заезженные результаты психологических экспериментов, но иногда хорошая сказка лучше целой обоймы фактов. В данном случае это сказка Ганса-Христиана Андерсена, в которой нет никаких намеков на волшебство, просто гипербола как литературный прием, так что это скорее притча, но одна из самых глубоких из числа тех, которые нам когда-либо рассказали о нас самих.

Трудно себе представить, конечно, чтобы голого человека, пусть хотя бы и короля, толпы народа в один голос не только провозглашали одетым, но и наперебой обсуждали детали его воображаемого нового туалета. Андерсен мог бы значительно упростить нам задачу, намекнув допустим на жестокий нрав монарха и возможные репрессии, грозящие сарториальным диссидентам, но у него об этом ни слова. Только сам титул и социальная позиция объекта служат здесь объяснением тотального заблуждения, которое искра сомнения мгновенно обрушивает в результате цепной реакции. Именно здесь и заключена, как ни странно, основная гипербола притчи, а вовсе не в провозглашении голого одетым. История давно нас научила (и продолжает давать свои наглядные уроки), что сомнение одерживает такие победы крайне редко, и практически никогда они не бывают окончательными и бесповоротным.

Многие из нас, по крайней мере мои ровесники из числа тех, кто еще не выпал из строя, жили в похожем мире, да и сейчас он мало изменился в лучшую сторону.

Но сравнительно нетрудно заставить называть черное белым, истребляя миллионы не только сомневающихся, но даже потенциально склонных к сомнению - или даже не склонных, в чисто превентивном порядке. Можно также, и это был один из менее хлопотных методов в годы моей молодости, просто скрывать от основной массы народа, как собственно выглядят одетые люди, и не допускать голых в места скопления одетых. В любом случае, все это слишком простые способы, все они так или иначе сводятся к насилию, и притча Андерсена не об этом. Она - о постоянном психическом давлении, которое оказывает на нас авторитет.

Мнение, основанное на авторитете - самое естественное из всех, какие мы в состоянии иметь, и слову «естественное» я пока не придаю ни отрицательного, ни положительного значения, просто признаю факт. Мы появляемся на свет совершенно беспомощными и бестолковыми, с нулевым знанием об окружающем мире, единственной защитой от которого и от грозящей на каждом шагу гибели является авторитет родителей. Достаточно сунуть в рот неправильный предмет или подползти слишком близко к краю, еще не имея понятия о свойствах высоты, и всякому нонконформизму наступает конец. Не нужно быть большим знатоком эволюции или психологии, чтобы понять, что рефлекс послушания у нас встроенный. В дальнейшем он переключается, хотя бы отчасти, на школу, на работу, на полицейский участок и государство. Послушание - это выживание, но выживание не исчерпывает смысла жизни, по крайней мере для того биологического вида, к которому я, судя по всему, принадлежу.

Все перечисленные инстанции имеют очевидный общий признак, они так или иначе ассоциируются с властью, независимо от того, произвольна она или уполномочена биологией и общественным укладом. Но такая ассоциация не является автоматической, бывают эпизоды власти (обычно непродолжительные), не подкрепленной авторитетом, равно как и проявления авторитета в отсутствие власти, и это как раз более типично для нашего времени. Прежде, чем обрушиваться на засилие авторитета, вынуждающее нас вопреки очевидности именовать голое одетым, необходимо отдать ему должное. Проще всего заявить, что любое мнение должно быть подкреплено фактами и аргументами, поддающимися собственной проверке, но на практике это рецепт бессилия и невежества. Даже самые продвинутые из нас сегодня верят, что мир, в котором мы живем, управляется законами общей теории относительности и квантовой механики, что они до сих пор с высокой точностью подтверждались экспериментами, и что любая теория, которая намерена в будущем занять их место, должна быть еще более точной и поддающейся подтверждению. Но мы не можем сами ни повторить упомянутые эксперименты, ни вникнуть в математические формулы, мнения специалистов нам приходится принимать на веру, а эту веру для себя оправдывать.

Пока что обозначим крайности. Тотальный авторитет - бессмыслица даже в самом примитивном человеческом обществе, такое пчелиное поведение возможно лишь на рефлекторном уровне, и о выборе здесь говорить излишне. Пчела не поступает в точности так, как другие пчелы, просто потому, что она привержена традиции. У нее это гипотетическое реле с самого рождения закорочено намертво.

Тотальный бунт - еще большая бессмыслица, хотя в данном случае всегда результат выбора, пусть даже самого нелепого.

Перестанем носить штаны, раз все их носят? Тогда почему не прекратить дышать, раз все дышат.

Получаем некоторую спектральную линейку, на мой взгляд куда более верное отражение реальной поляризации современного общества, чем привычное деление на «правых» и «левых», унаследованное от французской революции. На консервативном краю спектра - те, кто выступает за нерушимость традиций и соблюдение отцовских устоев, хороши они или плохи, на диссидентском - те, кто выступает за радикальную перестройку, независимо от того, где они помещают желаемый идеал, в неизвестном будущем или фиктивном прошлом. Таким образом нынешние приверженцы советской ностальгии уже никак не попадают в левые, а вот на другом полюсе, если воздержаться от моральной оценки, вполне соседствуют американские аболиционисты с какими-нибудь «красными бригадами» или даже Аль-Каидой.

Не я, конечно, первым указываю на разницу между патриархальным обществом и, за неимением лучшего термина, пермиссивным. Известная нам история выстраивается как примерная, с поправкой на флюктуации, эволюция от первого ко второму, от тотема и табу, от всепроницающего господства религиозных догм к Возрождению, когда авторитеты стало можно менять на более предпочтительные, к Просвещению, когда их непоколебимость была развеяна, а затем к плюрализму в двух его последовательных ипостасях: либеральному, то есть такому, который признает за ближним право на неверное мнение, и постмодернистскому, снимающим дихотомию «верное-неверное». Это, если вспомнить терминологию одного швейцарского лингвиста, диахроническое измерение, в котором течет время, а вот в сиюминутном синхроническом существует каждый из нас, иллюстрируя собственной персоной какой-либо из участков спектра. В конечном счете решение о том, голый король или одетый, принимает каждый из нас.

У Андерсена катализатором сомнения выступает мальчик, предположительно наивный, с еще незакрепившимися понятиями о табу и догме, в одном из возможных обществ его сожгли бы на костре, в другом, вероятно, просто игнорировали бы - нельзя вообразить себе лишь такого, в котором в нем просто не было бы нужды. Потому что и авторитет, и идея бунта заключены в каждом из нас, разнятся лишь пропорции. А пропорции меняются медленнее, чем социальное устройство, общество обладает инерцией.

Наиболее наглядная разница между настоящим и прошлым заключается в том, что практически каждый из нас имеет сегодня право на мнение, и чаще всего это мнение имеет даже в таких вопросах, в которых разбирается не очень хорошо. Это естественно, большинство из них плохо поддается личной проверке, будь то «Владимир Путин в прошлом разведчик», «кит сильнее слона» или e=mc2. Так или иначе, нам приходится полагаться на чье-нибудь чужое мнение, и слишком часто мы оступаемся в сторону авторитета: «правительству виднее», «вся эта экономика просто доминантная структура» или вообще «я уж лучше как все». Наука, принципиально новый способ миропознания, возникший как раз в эпоху крушения авторитетов, основана на принципе, что авторитет ровным счетом ничего не доказывает: прав не великий философ Аристотель, полагавший, что звезды состоят из некоей сверхчувственной материи, а соседский школьник, которому замученная семьей и нищетой училка вчера объяснила, что они состоят из той же материи, что и утюги, овраги и собаки. Мы же, тем временем, посмеиваясь над мифическими «британскими учеными» из бульварной прессы, ведем себя большей частью неотличимо от них, пресса для нас авторитет - там ведь все печатными буквами.

Свободу мнения мы видим в возможности поскорее его приобрести по самой сходной цене.

Все это, конечно, самые фундаментальные и в то же время очень простые проблемы, реальная жизнь поминутно подсовывает куда более сложные, хотя и на ту же тему. Почему, например, десятки тысяч киевлян вышли на Европейскую и забыли оттуда уйти, тогда как москвичи на Болотной поспешно разошлись до новых встреч? Почему в одной стране все проницательные мальчики (и девочки тоже) все еще предпочитают подвергать королевский гардероб критике в кафе или у себя на кухнях, а в другой не пугаются даже ледяного моросящего дождя? И можно ли в том же Киеве, скажем, устроить литературный эксцесс под эгидой Януковича, с выкатыванием чучел Тараса Шевченко, Ивана Франко или Леси Украинки? А ведь не далее как вчера все мы жили в одной стране и ходили единым строем.

Вы проделали путь от червя до человека, учил Заратустра у Ницше, но многое в вас осталось от червя. Еще долго предстоит гадать, сколько именно, и по капле выдавливать из себя это оставшееся.