Средства укоризны

Человека, не расположенного к откровенности, можно, тем не менее, сделать более разговорчивым, загнав ему иглу под ноготь. Правда, репутация у этого способа сложилась неважная — к нему в былые времена прибегали плохие люди, и у многих из нас он с детства ассоциируется с понятием пытки, практически ей синонимичен. Но вот поди знай — похоже, мы с вами заблуждались. По крайней мере, такой вывод можно сделать из известного «меморандума о пытках», составленного сотрудниками Министерства юстиции США в 2002 году по просьбе Альберто Гонсалеса, тогдашнего юридического советника президента Джорджа Буша. В этом документе, в частности, говорится, что пыткой не может считаться такая мера убеждения, как угроза смертью, если не имеется в виду немедленная смерть, а также причинение сильной физической боли, если она не превышает порога, ассоциируемого с отмиранием органа или реальной смертью.

Согласно этим критериям, игла под ноготь юридически равносильна неумеренной щекотке.

К таким замшелым методам сегодня, конечно, в цивилизованных странах не прибегают, уж слишком они отягощены неприятными ассоциациями. Споры сосредоточились в основном вокруг так называемого waterboarding, имитации утопления, в ходе которого запрокинутую голову лежащего на спине человека поливают водой, пока он не начинает захлебываться. Этот метод, судя по всему, применялся вооруженными силами США и сотрудниками ЦРУ по отношению к ряду подозреваемых в причастности к организации террористических актов. Именно он, по мнению Джона Ю и Джея Байби, авторов упомянутого выше меморандума, не может считаться пыткой.

Есть основания полагать, что сами авторы меморандума не испробовали waterboarding на себе, а показаниям подозреваемых в терроризме мы, конечно, можем не поверить. Однако, есть и свидетельства из независимых источников: известный американский журналист Кристофер Хитченс не так давно добровольно подверг себя этой процедуре, прибегнув к услугам профессионалов, и его вывод был однозначным: пытка.

Речь, замечу, идет не о злоупотреблениях в каких-то тайных зарубежных застенках, не о прямых преступлениях, совершенных американскими военнослужащими и подрядчиками, а о действиях людей, полагавших, что они не преступают инструкций, исходящих из Белого Дома и лично от министра обороны Дональда Рамсфелда.

С тех пор правила были изменены — в частности, отредактированы армейские инструкции, запрещающие теперь подобные методы допроса, хотя ЦРУ этим инструкциям не подчинено. Но сегодня, когда срок администрации Буша подходит к концу, а новый президент обещает покончить с былыми злоупотреблениями, многие полагают, что за содеянное в прошлом виновные должны понести наказание. Вопрос, конечно, в том, кого считать виновным, если не валить все на стрелочника, насколько высоко простирается ответственность и насколько реалистична перспектива юридического воздаяния. Дебаты на эту тему ведутся на страницах американских журналов, а также по Национальному общественному радио.

Одним из самых радикальных обвинителей выступает Майкл Ратнер, президент Центра конституционных прав. В качестве главного виновника он называет бывшего министра обороны Рамсфелда, и его книга, вышедшая минувшей осенью, так и называется: «Суд над Дональдом Рамсфелдом». Президент и вице-президент выступают в этом сюжете в качестве соучастников.

Есть, однако, нюанс. Как напоминает в рецензии на книгу Ратнера и другие подобные трактаты Дэвид Коул, конгресс, ужесточивший запрет на пытки, одновременно гарантировал иммунитет от судебного преследования для всех, кто прибегал к подобным мерам и санкционировал их в прошлом. Кроме того, для большинства возможных обвиняемых меморандум, составленный Ю и Байби, сам по себе может служить достаточной защитой. Ни президент Обама, ни какое бы то ни было частное лицо не могут начать в американском суде процесс против Рамсфелда и его подручных, такое обвинение будет обоснованно отвергнуто.

Однако британский юрист Филипп Сэндс, чью книгу также анализирует Коул, указывает на возможный выход. В тех случаях, когда за военные преступления нельзя по каким-либо причинам судить в стране, гражданами которой они совершены, процесс вполне может состояться на территории третьего государства в силу принципа так называемой «универсальной юрисдикции». Сам Сэндс сыграл роль в попытке экстрадиции бывшего чилийского диктатора Аугусто Пиночета в Испанию. Именно на основании упомянутого принципа центр, возглавляемый Майклом Ратнером, уже обращался к правительствам Франции и Германии с ходатайством о возбуждении судебного дела по преступлениям, вменяемым в вину Рамсфелду. Эти ходатайства были отвергнуты.

Лично у меня нет никакого сомнения в том, что военные преступления, в том числе действия, практически единодушно расцениваемые как пытки, должны быть уголовно наказуемы независимо от чина и иммунитета обвиняемых.

И если на территории конкретной страны такое преследование невозможно, любая другая страна должна быть вправе возбудить дело в своем суде.

Сомнения, однако, возникают при мысли о том, что принцип «универсальной юрисдикции» безнадежно утопичен. Для того, чтобы он приводил к реальному правосудию, а не к показательным процессам, необходимо, чтобы соблюдалось фундаментальное правило равной ответственности перед законом. На практике это означает, что страна, решившая судить то или иное лицо по обвинению в военных преступлениях (я оставлю в стороне вопрос о том, как она обеспечит явку обвиняемого на суд), должна быть готова и даже обязана судить всех без исключения подобных обвиняемых. Уже один тот факт, что это наверняка парализует всю судебную систему даже такой крупной страны как Франции или Германия, демонстрирует невозможность «универсальной юрисдикции».

Но главное все-таки не это, а неизбежная избирательность. До сих пор наиболее известными из таких попыток были процесс над израильским лидером Ариэлем Шароном и упомянутая выше неудавшаяся экстрадиция Пиночета из Соединенного Королевства для суда в Испании.

На бельгийском процессе, завершившемся ничем, Шарона судили за предполагаемые преступления — в частности, за попустительство в ходе первой израильско-ливанской войны, приведшее к массовой резне населения в лагерях палестинских беженцев Сабра и Шатила. Но бельгийская юстиция никогда не предъявляла обвинения лидеру ФАТХа Ясиру Арафату, скажем, за массовое убийство школьников в ходе теракта с захватом заложников в Маалоте в 1974 году. Это я просто для иллюстрации выдернул наугад один случай из внушительного комплекта.

Дело в том, что даже если бы процесс над Шароном был доведен до конца и его вина была бы неоспоримо доказана, в отсутствие хотя бы симметричного процесса над Арафатом такое правосудие было бы избирательным. Избирательное правосудие в корне подрывает принцип равной ответственности перед законом, оно фактически представляет собой форму беззакония, маскирующегося под право.

Именно таким, если взять пример поближе к дому, было дело ЮКОСа и Михаила Ходорковского, независимо от того, насколько обоснованными были выдвинутые обвинения. Показательные процессы, проводимые с целью укоризны и назидания, правовыми быть просто не могут. Там, где правосудие существует не для всех, его нет ни для кого.

Для многих идея «универсального правосудия» неприемлема еще и потому, что в ней изначально заложена асимметрия. Потенциальные обвиняемые из числа представителей истеблишмента, все те же Пиночет, Рамсфелд или, скажем, Генри Киссинджер, которого в свое время обвинил в военных преступлениях Кристофер Хитченс, всегда находятся на виду, и арестовать их и депортировать при благоприятном стечении обстоятельств не так уж трудно.

Но этого никак не скажешь о лицах, не обладающих государственным статусом и успешно скрывающихся.

Кроме того, явно несимметричным будет набор обвиняемых с правого и левого флангов политического спектра. Доверие к международным правилам и санкциям как правило сильнее у левых, которые противопоставляют их собственным правительствам, тогда как правые традиционно относятся к транснациональным концепциям с подозрением. На практике это будет означать, что список обвинений, предъявляемых слева, всегда будет длиннее, а «правосудие» — по необходимости избирательным.

Те, кто преступает правила цивилизованного поведения и игнорирует принятые в либеральном обществе нормы, бесспорно должны жить под страхом наказания. Человек, пытающий другого человека во имя неких высших идей, попирает наши реальные права во имя воображаемых. Но если мы согласимся с практикой показательных процессов, мы как минимум уподобимся тем, кого намереваемся судить и чья этика и совесть опираются на исключения, а не на правила.