Когда наступит конец

Дети обычно начинают бояться смерти, когда впервые узнают о ней. Единственным потрясением в моей жизни, которое я сравнил бы с этим, было знакомство с гипотезой тепловой смерти вселенной, то есть с ее старой версией, основанной исключительно на втором начале термодинамики, — сегодняшние варианты куда изощренней, хотя по-прежнему выбора не оставляют. Ну и наверное еще из того же ряда: однажды, в вагоне метро, я вдруг оглядел попутчиков и с невероятной остротой понял, что все они бесповоротно умрут, что оставшийся срок любой жизни настолько мал, что даже не считается.

Беспокойство по поводу неизбежности собственной кончины объяснять незачем, оно свойственно не только людям, но и большинству животных, хотя не у всех является осознанным. А вот тревога по поводу неизбежности исчезновения собственного вида (гибель вселенной тут скорее только фон) — это исключительно наше, вряд ли даже близкие нам по духу собаки и кошки прозревают время, когда ни одной из них больше не будет на свете. И наблюдая за ходом собственной жизни, хотя в таком наблюдении ничего научного нет, ощущаешь, как с годами страх по поводу конечности личного существования постепенно отходит на задний план, тогда как грустная убежденность в обреченности общего проекта все отчетливее становится первым.

Впрочем, есть и подтверждения тому, что это не просто частное искажение перспективы — например оживленная дискуссия по поводу новой книги профессора философии Ньюйоркского университета Сэмюэля Шефлера «Смерть и загробная жизнь», в которой речь идет не о гипотетической загробной жизни в понимании некоторых религий, а о вполне реальной, жизни наших близких, потомков и всех людей после нашей кончины. В двух словах проблему, которой посвящена эта книга (с включенными в нее комментариями оппонентов), можно сформулировать так: сможем ли мы нормально функционировать в нашей повседневной жизни и заниматься деятельностью, полезной для нас, нашей семьи и всего общества, если вдруг узнаем, что в скором времени существование человечества прекратится — допустим уже после нашей смерти, когда нам самим будет, казалось бы, все равно? Ответ на этот вопрос кажется Шефлеру очевидным: нет, не сможем, и он пытается понять, почему. С его точки зрения личное бессмертие никак не может послужить выходом из этого тупика. Парадоксальным образом дальнейшее существование человечества для нас важнее собственного.

Апокалиптические сценарии могут быть разными — очевиднее всего неотвратимое столкновение с астероидом, вроде того, которое положило конец эволюционным упованиям наших пресмыкающихся братьев. Другой сценарий лег в основу книги британской писательницы Ф.Д. Джеймс «Дитя человеческое» и снятого по этой книге одноименного фильма: человечество поражено тотальным бесплодием, уже миновал двадцать один год с тех пор, как был рожден последний ребенок, и автор убедительно рисует картину социального распада в канун неминуемого исчезновения.

Книга Шефлера удостоилась высоких отзывов — в частности, его коллега по университету философ Томас Нагель охарактеризовал постановку вопроса как новаторскую и оригинальную.

Но мне показалась более интересной дискуссия о том, можно ли, в свете этого анализа, рассматривать нашу историю и цивилизацию как вариант денежной пирамиды, то есть такой, в которой все выигрыши являются лишь временными и иллюзорными, тогда как в конечном счете проигрывают все.

Дискуссию открыл Марк Джонстон в журнале Boston Review, цитаты приводить слишком длинно, перескажу как умею. Наша жизнь базируется на этических ценностях, и даже в самых будничных ее проявлениях это очевидно: мы живем и трудимся не только ради себя, но также ради детей, внуков и в какой-то степени ради более отдаленных потомков; мы сознательно идем на лишения ради детей в надежде, что их жизнь будет не хуже нашей, предпочтительно — лучше. Эта этическая составляющая еще очевиднее в более изощренных сферах деятельности: если я занимаюсь поиском эффективной терапии рака, я как правило осознаю, что этот поиск скорее всего увенчается успехом лишь через некоторое время, может быть через продолжительное время после моего ухода. Если я вдруг узнаю, что человечеству осталось существовать от силы лет тридцать, моя деятельность мгновенно теряет смысл. Иными словами, для благополучного существования и социальной активности нам просто необходима уверенность в том, что история человечества устремлена в неопределенное будущее, причем будущее такого рода, жители которого разделяют мотивирующие нас ценности — будь это просто благополучие собственных детей или благополучие всеобщее.

Тем не менее, мы знаем, что наша история по необходимости завершится, как бы далеко от нас ни отстоял этот роковой момент. Представим себе последнее поколение людей в ожидании такого конца — при условии, что он будет не внезапным, а осознанным, как в той же книге Джеймс. Вот эти люди и будут последним поколением пирамиды, полностью проигравшим, поскольку у них уже не останется иллюзий. И если в денежной пирамиде в предыдущих поколениях могут быть выигравшие, то в такой их нет, векселя всем предкам выписывались под покрытие несуществующего будущего.

Попытку возразить этим грустным прогнозам предпринял Антти Кауппинен в философском блоге PEA Soup, но убедительной она мне не показалась. Он полагает, что у последнего поколения, конечно же, не останется иной возможности, кроме как дорожить каждым прожитым днем, но зато уже предыдущее имеет возможности инвестировать хотя бы малую часть своих трудов в жизнь этого последнего, и таким образом жизнь его не будет совсем лишена смысла. И так далее по возрастающей, путем рекурсии.

Тут не совсем понятно, какого рода философской лоботомии надо себя подвергнуть, чтобы давать подобные советы — сразу вспоминаешь анекдот о враче, который осведомлялся, потел ли больной перед смертью. Кауппинен, похоже, не только не читал книг по истории реального человечества, но и в глаза не видел его представителей, его рассуждения применимы разве что к этическим роботам. А тем, кто этих представителей видел, понятно без объяснений, что самой очевидной и массовой реакцией обреченных будет паника, практически не оставляющая места ни для чего другого. И она же рекурсивно передается предыдущим поколениям, хотя и ослабевает по мере удаления от точки пресечения — роман Джеймс тут несравненно убедительнее. Единственной по-настоящему достойной реакцией может быть вызывающе абсурдное следование рутине в знак протеста, постулированное, например, Альбером Камю в «Чуме», но оно по силам только единицам и заметной социальной роли сыграть не может.

Может ли религия подсказать выход из этого экзистенциального тупика? Религий много, и бессмертие они описывают туманно, а если и входят в подробности, то лучше бы они этого не делали. Если ограничиться версиями христианства, то в нем можно выделить два полюса. С одной стороны буквальный и наивный, как например у «свидетелей Иеговы», которые, в полном соответствии с Новым Заветом, считают, что у Божьего престола воссядут лишь от века избранные сто сорок четыре тысячи, а все прочие праведники будут жить вечно на обновленной земле, выезжая на пикники, играя в гольф и, надо полагать, смотря телевизор. Сама идея будущего, ради которого есть смысл терпеть лишения, в такой картине мира упразднена.

Что же касается более изощренных элитарно-богословских версий, то с ними дело обстоит еще хуже, если только это возможно.

Созерцание божественного лика или уж что они там нам обещают полностью игнорирует интересы вида, это по определению чисто личное удовольствие. Никаких усилий ради грядущих поколений в этой фазе быть не может — и даже хуже, потому что в нашей смертной жизни любой поступок имеет морально-этическую окраску, он всегда хуже некоторых и лучше некоторых других и подразумевает свободу воли. В царстве вечного блаженства у нас не будет не только свободы воли (мы обречены на совершенство в протяжение всей вечности: тут даже изменение позы — намек на то, что предыдущая была несовершенной), но даже простых поступков, поскольку их моральная оценка там невозможна. Религии, таким образом, лишь подтверждают, что сохранение вида для нас важнее личного бессмертия.

Мы живем с обреченным человечеством точно так же, как миримся с фактом личной обреченности, и удобного решения лично я здесь не вижу и не предвижу. Мы запрограммированы биологической эволюцией — пусть не до такой степени, чтобы не иметь выбора вообще, но по крайней мере с расстановкой приоритетов, среди которых паника, в отсутствие немедленной угрозы, расположена достаточно далеко. Странно, однако, что никому из философов не пришло по этому поводу в голову сравнение с социальными насекомыми. Нельзя сказать, чтобы у муравья не было частных интересов, он будет защищать собственную жизнь от покушения, но он не задумываясь положит ее на алтарь отечества перед лицом опасности, хотя общей идеи вида у него все равно нет. Эволюция — это во многом судьба, и в некоторых случаях согласие с ней совпадает с идеалами этики.