Апостол свободы

Мы почему-то очень любим сегодня составлять списки, иерархии ценностей. Это поветрие набрало силу в конце минувшего тысячелетия, но с тех пор не идет на спад. Списки лучших романов, выдающихся изобретений, важнейших идей и самых стильных суб-ноутбуков и сотовых телефонов. Причем списки эти, как правило, иерархические, с чемпионом в верхней графе, хотя к общему мнению прийти удается редко. Похоже, перед лицом сомнительного будущего мы особенно рьяно составляем свод достижений прошлого, чтобы доказать самим себе, что оно не было напрасным, и тем самым все-таки удостоверить надежду на грядущее. Или просто подменяем реальное знание набором ключевых слов.

Когда составляются списки величайших мыслителей XIX века, с очевидным намерением выделить тех, кто оказал наибольшее влияние на последующий ход истории, имя Карла Маркса почти автоматически ставится на первое место, независимо от наших идеологических симпатий. Соперников ему найти трудно — может быть, с большим отрывом, это Фридрих Ницше и Зигмунд Фрейд, хотя последнего мы скорее отнесем к следующему столетию.

Действительно, Маркса вывешивали на свои знамена многие ниспровергатели, от инициаторов крупнейших социальных катаклизмов, начиная с Ленина и Мао, до участников нашумевших террористических группировок, хотя можно спорить, в какой мере его реальное учение отразилось в программах этих катаклизмов и группировок.

В последнее время все эти имена, не только Маркса, но и Ницше с Фрейдом, мелькают реже не только в обиходе, но и на страницах ученых и претендующих на ученость публикаций.

Об этом свидетельствует статистика упоминаний, составленная на базе крупнейшего архива таких публикаций в интернете. Их время миновало — марксизм, психоанализ и постмодернизм постепенно переходят в ведение историка, а не публициста.

Но одно имя, далеко не первым приходящее на ум, выбивается из этого ряда своей неизменной актуальностью — имя Джона Стюарта Милля, британского философа и политического деятеля, идеолога свободы, борца за эмансипацию и равенство рас, полов и классов. Хотя помнят о нем сравнительно немногие, именно его идеи, в отличие, скажем, от идей Маркса, стали сегодня повседневной реальностью, а там, где они еще не укоренились, именно эти идеи вызывают наиболее яростные споры.

Этому парадоксу, победе, казалось бы, незаметного претендента над вековыми фаворитами толпы, посвящено замечательное эссе Адама Гопника в журнале New Yorker, приуроченное к выходу новой биографии Милля. В частности, он отмечает там, каким образом ученый родитель и его еще более ученые друзья (в их числе философ Иеремия Бентам) готовили юного кандидата к карьере гения — в отличие от бессчетного числа таких прецедентов, эта попытка увенчалась удачей. Тут вспоминается аналогичный эксперимент, поставленный в США и давший миру замечательного писателя и замечательного философа, Генри и Уильяма Джеймсов.

Трудность для биографа Джона Стюарта Милля, по мнению Гопника, заключается именно в неуязвимости объекта жизнеописания: с какой стороны к нему ни подойди, он во всем оказывался прав, даже если при его жизни многие из его идей казались современникам утопическими. Он выступал не только за предоставление женщинам права голоса, но и за полное их равенство в правах с мужчинами. Он постулировал безоговорочное равенство рас и порвал отношения с одним из самых близких своих друзей, шотландским мыслителем Томасом Карлайлем, из-за расизма последнего. Он выступал за корректное судопроизводство над обвиняемыми в терроризме, а также призывал к усердному изучению арабского языка и санскрита. Он поддерживал эмансипацию колоний и обличал жестоких администраторов.

Но самое главное в его наследии — идея личной свободы, один из краеугольных камней либерализма, который сегодня, особенно в России, почему-то сводят исключительно к свободе экономики от государственного регулирования. Надо сказать, что именно в России, во второй половине XIX века, Милль пользовался почти сенсационной популярностью, и без обсуждения его идей не обходилась ни одна интеллигентная беседа. Почти все его работы были переведены на русский язык, их комментировали в печати представители всего политического спектра, от Чернышевского слева до Победоносцева справа. Трактат «Порабощенность женщин» в переводе писательницы Марко Вовчок стал знаменем русских суфражисток. Но эти идеи пришли в Россию относительно поздно, и их вскоре подмяло под себя накатившее с запада цунами марксизма, учения куда более радикального, но и одновременно куда более утопического.

Период триумфа либерализма в общественном мнении России, не в первый и не в последний раз, оказался мимолетным.

Теория свободы Джона Стюарта Милля, если свести ее к двум словам, заключается в том, что из всех действий и поступков человека ограничения и санкций заслуживают лишь такие, которые наносят ущерб другому. Если такого ущерба нет, нет и состава преступления. Милль вывел свободу из сферы компетенции государства и вернул ее индивиду. По мнению некоторых его предшественников, сторонников теории общественного договора, индивид в момент заключения этого договора (чисто умозрительного, конечно) отдал всю свою свободу оптом в надежде на последующую выдачу небольших кусков по его, государства, усмотрению — таков, допустим, Томас Гоббс. Милль возражает: личная свобода человека неотторжима, и функция государства состоит лишь в наблюдении за тем, чтобы моя свобода не ограничивала чужую.

Эта теория приводит к выводам, которые и по сей день порой кажутся чрезмерными, а во времена Милля многих просто шокировали. Так например, преступления, в которые никакая третья сторона не пострадала, преступлениями не являются, в том числе приобретение или употребление наркотивов и проституция. Большинство современных государств эти территории по-прежнему не уступает, но эмансипация женщин и рабов сегодня для большинства из нас — прописи, а кое в чем мы пошли и дальше. Например, о свободе однополой любви и равноправии перед брачным законодательством Милль даже не смел задумываться.

В отличие от кабинетного доктринера Маркса, для которого любые попытки выйти на социальную арену завершались провалом, Милль был эффективным депутатом парламента, и в качестве такового защищал интересы рабочих — реально, а не в светлом будущем, которое так и не наступило. Рабочие, надо сказать, отвечали ему взаимностью: Гопник, в частности, упоминает, что северяне выиграли гражданскую войну в США в значительной мере благодаря давлению британских текстильщиков на свое правительство: хотя они и оказались в крайне трудной ситуации из-за прекращения импорта хлопка с Юга, именно они настояли на сохранении эмбарго, следуя призыву Джона Стюарта Милля.

Милля с Марксом роднит политический идеализм, но он, в отличие от последнего, никогда не отрывался от реальности, это его идеи в конечном счете одержали победу, в то время как марксизм пополнил коллекцию отвергнутых.

Там, где либерализм не пустил корней или потерпел очередное поражение, власти и их сторонники сегодня либо непосредственно спорят с Миллем, либо лицемерно и с оговорками с ним соглашаются. Иными словами, он перетянул все теоретическое «одеяло» на себя, оставив Маркса голым.

Слабое место философии Милля заключается в его фундаментальном предположении, что свобода человеку в принципе нужна. Развивший идеи Милля британский философ Исайя Берлин различает два вида свободы: свободу «от» и свободу «для». Самого Милля в первую очередь интересовала первая разновидность — он разделял всеобщую веру XIX столетия в прогресс, без свободы немыслимый. Для нас, живущих в эпоху повсеместного разочарования в прогрессе, настали сумерки сомнения.

Не каждый сегодня понимает, для чего ему свобода.

Но какие бы решения ни принимали за нас государства, важнее всего для нас всегда будут те, которые принимаем мы сами, и в этом смысле идеи Милля застрахованы от износа. До тех пор, пока не будет найден способ упразднить человеческую личность, вопрос заключается не в том, достаточно ли хороша свобода, чтобы мы посягали на ее запасы, вверенные власти, а насколько мы, кому эта свобода принадлежит изначально, ее достойны.