О нетор­гуемом

Казалось бы, простая мысль: оппозиционные идеи не могут быть восприняты большей частью жителей России, поскольку не содержат позитивной программы, но построены на отрицании. Движение «за» всегда имеет преимущество перед движением «против» в силу своей созидательности. «Дорожные карты», воображаемые траектории эволюционной трансформации всего возмутительного в приемлемое — хит сезона. Спора нет, всякая осмысленная деятельность должна содержать разумное предположение о своих результатах. Но в некоторых случаях эти результаты, и нынешняя общественно-политическая ситуация именно такова, могут заключаться не в создании институтов, а в их разрушении — заведомо без внятного предположения о том, что должно возникнуть на их месте.

Столь неконструктивная позиция требует какой-нибудь иллюстрации — хорошо, вот, на мой взгляд, пример, своей обыденностью и, по существу, ничтожностью как нельзя лучше подходящий, чтобы показать, что именно имеется в виду. В начале апреля 2012 года в Госдуму сенатором от Калмыкии Михаилом Капурой внесен законопроект о внесении изменений в статью 115 Уголовно-процессуального кодекса РФ «Заключение под стражу». Смысл проекта как нельзя более соответствует идее эволюционного изменения российской правоохранительной системы: документ предлагает существенно сократить число обвиненных в уголовных преступлениях людей, заключаемых по решению суда под стражу.

Напомню, летом 2011 года по инициативе президентских юристов в России происходит один из самых масштабных актов либерализации уголовного законодательства. В частности, статья 15 Уголовгого кодекса РФ, которая ранжирует преступления по степени тяжести, изменена: если ранее преступлениями «небольшой тяжести» она объявляла такие, по которым конкретными статьями УК предполагалось лишение свободы на срок не более двух лет, то теперь — не более трех лет. Множество статей УК превратились в «нетяжелые», и это лишь один из эпизодов движения в сторону смягчения УК.

Я не знаком с Михаилом Капурой. Биография его и послужной список позволяют предполагать, что это один из высокопоставленных юристов из «Единой России», надежда на рациональность и интеллект которых во многом питают симпатии к «эволюционному сценарию».

Он довольно легко поддерживает и «оголтелые» с точки зрения либеральной части общества изменения законодательства, в частности, возврат к криминализации употребления наркотиков. Тем не менее, примеров рациональных суждений сенатора можно обнаружить никак не меньше. Он достаточно независим и может себе позволить, например, в разгар скандала с Pussy Riot высказать трезвую и вряд ли лицеприятную мысль: одна из косвенных причин скандала есть многократное проведение в помещениях комплекса храма Христа Спасителя светских банкетов и прочих увеселительных мероприятий. Уверен, с сенатором Капурой можно и нужно искать общий язык.

К тексту поправок в статью 108, предложенному Капурой, вряд ли могут быть какие-либо претензии. Сейчас статья 108 предполагает, что суд может вынести решение о заключении под стражу подозреваемого или обвиняемого в совершении преступления, если ответственность по нему по УК не превышает двух лет лишения свободы. Эта норма зеркальна статье 15 УК, и сенатор предлагает — раз уж мы теперь определяем «нетяжкими» преступления с ответственностью «до трех», то давайте и в следственные изоляторы заключать по тому же принципу: заменим в статье 108 все слова «до двух лет» на «до трех лет».

Мне все нравится. Это логичная реформа, которая повлияет на судьбы многих людей.

Я бы вообще не имел никаких претензий, если бы не прочитал обыкновенное сопровождение такого рода законопроектов в базе данных парламента — «пояснительную записку».

Да и там меня не устраивает одно и только одно слово в одном предложении. Описывая предыдущие шаги «медведевской либерализации», автор пишет: «Это решение было направлено на реализацию общей концепции гуманизации уголовной политики и исключение случаев арестов лиц, совершивших преступления небольшой тяжести». В другом месте Михаил Капура констатирует: «Заключение под стражу в виде меры пресечения может быть применено при совершении преступления небольшой тяжести».

Я совершенно сознательно не выделяю в тексте конструкцию, которая, как я полагаю, маркирует проблему едва ли не большую, чем жесткость действующего российского УК, — не имея дела с юридическими текстами, ее почти невозможно увидеть. Дело вот в чем. Такая мера пресечения, как заключение под стражу, судомвсегда применяется в отношении лиц, вина которых еще не установлена судом. Мало того, до тех пор, пока суд не установил обратного, факт преступления не является юридическим фактом: никакая мера пресечения не может быть применена при совершении преступления любой тяжести. Согласно духу и букве российского законодательства, до того, как суд не принял решение о виновности кого-либо в совершенном, с точки зрения суда, преступления, не существует ни лиц, совершивших преступление, ни самого совершенного преступления как такового. До того, как следствие не обратится в суд, есть только его гипотезы о том, что что-то произошло, а после вынесения судом решения о заключении под стражу — гипотезаследствия о возможном участии в нем подозреваемого или обвиняемого, которую суд счел допустимой.

Ну, скажете Вы, нашел к чему придраться. Текст пояснительной записки, необязательного документа, к прекрасному законопроекту — да мало ли что там написано? Рассматривай это по существу — разве Капура хочет чего-нибудь дурного?

Без контекста российской правоохранительной системы эти претензии не имеют смысла. В контексте все становится на свои места. Дело в пресловутом «обвинительном уклоне» российского суда — напомним, он сейчас выносит оправдательные приговоры (то есть отвергает гипотезы следствия о совершении преступления вообще и о совершении преступления конкретным лицом) менее чем в 1% рассмотренных дел. Не беда, говорят оппоненты, это же не значит, что в России всякий, кто попал под подозрение правоохранительных органов, непременно оказывается в тюрьме или с судимостью. Просто в России так устроено правосудие — следствие формирует гипотезы, затем они проверяются государственным обвинением, то есть прокуратурой, затем суд в качестве второй проверочной инстанции проверяет, достоверно ли прокуратура проверила работу следствия. В случае, если у суда есть сомнения, он не обязательно должен выносить оправдательный приговор. Он может, например, просто прекратить дело в связи с примирением сторон или деятельным раскаянием, а может вернуть дело следствию. В этом разрезе российская правоохранительная система вовсе не кровожадна и не стремится посадить всех, до кого дотянется. Статистика разнится по годам и регионам, но до 35–40% заведенных уголовных дел заканчиваются для подозреваемых и обвиняемых не вердиктом суда «признать виновным», а чем-то другим. Где же карательный уклон — и относительно немилосердные суды в ЕС столько не оправдывают?

Все просто. При всех претензиях к российскому суду, это единственный участок в системе преследования правонарушений, в котором хотя бы формально гарантированы независимость принимающего решения и следование только закону. Следователь, который может закрыть дело, равно как и прокурор, способный не согласиться с выводами следствия, могут проявить и проявляют и милосердие, и сострадание, и констатировать несовершение преступления конкретным человеком. Но — собственно к правосудию это отношения не имеет. Правосудие осуществляется в России исключительно судом.

Я не знаю, кто и как сможет объяснить одному из самых образованных российских юристов, бывшему адвокату, сенатору Михаилу Капуре, что человек, в отношении которого решается вопрос о взятии под стражу — не преступник, а факт преступления в этой ситации — не установлен. И до принятия судом абсолютно правомерного решения об аресте кафкианского господина N, и совершенно так же — после. В следственном изоляторе всегда, в любой момент, находятся в основном наши сограждане, не являющиеся преступниками — исключением является краткий момент нахождения в ИВС преступника, который ожидает этапирования в места лишения свободы после вступившего в силу приговора суда. Это всего лишь подозреваемые или обвиняемые, причем в том, что, возможно, вообще никогда не происходило. То есть нет, я уверен, что сенатор Капура полностью согласится с тем, что заключаемый под стражу не есть преступник, и даже поймает меня на некоторых неточностях и попеняет тем, что я придираюсь к ничего не значащему слову в тексте не имеющего юридической силы сопроводительного письма. И будет вроде бы прав.

Проблема в том, что мелкая оговорка высокопрофессионального юриста-сенатора полностью укладывается в логику работы российских суда и следствия: всякий человек, которого суд и следствие определили под арест, по умолчанию преступник, исключения лишь подтверждают правило. Не преступники в Бутырский замок попадают лишь волей случая, а те, кто там сидят — и есть те, с кем борется машина уголовного права.

Идея же Михаила Капуры — в том, чтобы в Бутырке надзирателям приходилось иметь дело с преступниками, представляющими опасность для общества.

Преступники, которых суд не лишит свободы более чем на три года, равно как и прочие лица, не представляют опасности для общества — и там им делать заведомо нечего, это негуманно и нерационально.

Собственно, именно эта логика и должна быть разрушена, а этот порядок — ликвидирован. И не представляется возможным, чтобы такая система могла быть изменена эволюционно. Не может рядовой судья выступать против воли законодателя — а законодатель, физически представленный наверняка лично безупречным юристом Капурой, на уровне необязательного текста провозглашает: «Арестовывают виновных». Если нет возможности ждать от Совета Федерации понимания того, скольким десяткам тысяч в реальности невиновных людей за какие-то пять лет придется лишиться свободы де-факто вне системы правосудия только потому, что действующая система удобна и традиционна, — тут невозможно без разрушения основ. Несущественные и даже существенные изменения в УК и УПК не поменяют ее характера.

Мало того, при первой же открывшейся возможности система отыграет и на уровне правоприменения, и на уровне законодательства всю «либерализацию», как бы не хотел Михаил Капура. Если для него приемлемо то, что вопрос вины любого подозреваемого в России по существу определяет не судья, а сотрудник Следственного комитета, который не обязан руководствоваться принципами состязательности, который не защищен государственными гарантиями независимости, который подчинен своему руководству — сотрудникам исполнительной по существу, а не судебной власти, который, наконец, рискует в большинстве случаев при определении виновности кого-либо лишь зарплатой — если все это нормально, но нуждается в улучшении для сенатора, то, увы, для любого, кто желает стране добра, это приемлемо быть не может. В таком дизайне правоохранительная система в России может быть эффективной по любому набору критериев. Она просто не будет удовлетворять требованию любой из представимых конституций РФ, поскольку невозможно представить себе основной закон, в котором написано: «Правосудие в Российской Федерации осуществляется в ходе закрытого торга друг с другом граждан, следователей и прокуроров, в котором имеет право принять участие судья».

Хорошо, поморщитесь вы, возможно, негативная программа здесь и обоснованна (я, кстати, не утверждаю совершенно, что все институты в РФ имеют столь же фатальные дефекты, чаще всего это совсем не так, и вот там никакие революции не показаны), но почему никто не готовит плана преобразования этой системы? Чего вы, собственно, добиваетесь — эту несправедливую систему вы уничтожите, но она сейчас как-то карает внезаконное насилие, а где взять другую? Не лучше ли подступать к системе с проектом новой?

Проект был бы возможен, но это, увы, бесполезно. То, как именно должно выглядеть правосудие в России, можно обсуждать только в тот момент, когда решение о том, что действующая система демонтируется, уже принято, причем теми, кто имеет законное право принимать такое решение. Иными словами, решение о том, как должно менять систему осуществления правосудия в РФ, должны принимать те, кто полностью законным образом получил на это полномочия. Никто не знает, как эти люди в Госдуме и Совете Федерации будут решать эту проблему, поскольку никто не знает, что это будут за люди. Они могут быть коммунистами, националистами, зелеными, анархистами, они будут спорить друг с другом о деталях и тонкостях, одному Богу известно, что конкретно они придумают, не мне им говорить, как это можно и нужно сделать. Я, право слово, не знаю, я не юрист.

Я знаю лишь главное — решение о том, что где-то совершено преступление и кто-то виновен в нем и поэтому понесет наказание, должен принимать судья на основании закона.

В некоторых вопросах готовность к компромиссу — это просто готовность дать избранной группе граждан право отправлять за решетку любых других граждан по своему желанию.

И, раз уж элементы такого рода «правосудия» в российской реальности есть, то план их эволюционной трансформации — преступление само по себе. Это просто надо прекратить. Совсем. По возможности сразу.

Поверьте, исправить это несложно. Все страны мира с этим справлялись, справимся и мы, если считаем, что перемещаться в эти страны — не выход. Эта же логика должна быть применима еще к нескольким явлениям, главные из которых — нарушение избирательных прав, коррупция в госаппарате и внезаконные действия полиции и спецслужб. Тут нет предмета торга — тут есть лишь необходимость простых последовательных и всем очевидных действий, а точнее — принуждения к соблюдению закона и изгнание из госаппарата сторонников альтернативных точек зрения по указанным вопросам.

По всему остальному кругу вопросов вполне можно рисовать «дорожные карты». Но, вообще, лучше доверить это законно избранному парламенту и законно назначенному правительству — разве это не их работа?