Листая Гердера

Когда наши потомки найдут повод оглянуться на минувшие лет двадцать, они наверняка отметят в этом времени много интересного — может быть, слишком много на наш современный вкус. Одной из главных духовных примет эпохи почти наверняка останется последний взлет и крушение утопического мировоззрения. Увы, здесь не обойтись без оговорки — пока что последний.

Писатели больше ни пишут серьезных книг в жанре утопии — из сравнительно недавних самыми заметными были «1984» Джорджа Оруэлла и «Прекрасный новый мир» Олдоса Хаксли, но эти книги были как раз протестом против все сглаживающей утопической бороны. Оруэлл протестовал против тоталитарного коммунизма, и это был, конечно же, самый крупный и кровавый в истории проект воплощения сказки в быль. Другой, столь же кровавый, но милосердно короткий, был предпринят нацизмом, и его сказка была страшной.

Коммунистический эксперимент с его горами щепок ради лесоповала в райском саду рухнул в начале двадцатилетия, и за ним, казалось бы, должен был последовать период стойкого иммунитета. Но, подобно крупному землетрясению, крушение коммунизма дало остаточные толчки. Новые утописты всех мастей, практики вроде Джеффри Сакса и Андерса Ослунда, под крики туземного энтузиазма немедленно взялись за строительство нового светлого будущего на расчищенной от щепок территории, а теоретик в лице Фрэнсиса Фукуямы провозгласил окончательный триумф либерального идеала.

Затем пришла братоубийственная война в Югославии, Чечня, Руанда и много всего другого, не обязательно либерального и увенчанного падением башен-близнецов на Манхэттене.

Эти уроки тоже не пошли впрок. Президент Джордж Буш сформулировал доктрину о том, что существуют нации, не готовые к демократии западного образца, унизительной для этих наций, и попытался продемонстрировать обратное в Ираке.

Либеральный рай Фукуямы и иракская демократия по-прежнему остаются утопиями в строгом смысле этого слова, на большей части посткоммунистического пространства укореняются авторитарные режимы националистического пошиба, а мир на Балканах по-прежнему держится на миротворческих штыках.

Британский философ Исайя Берлин был одним из крупнейших в прошлом веке теоретиков либерализма — и одновременно историком романтизма, что может показаться странным, поскольку романтизм во многом либерализму враждебен. Тут, как в известном физическом законе, действие от противодействия не изолируешь. В своем эссе «Упадок утопических идей на Западе» Берлин относит пик утопического сознания к XVIII веку, к эпохе французского Просвещения. Тогда под влиянием новейших достижений естественных наук философам пришла в голову мысль, что дальнейшее познание законов природы, в том числе и человеческой, позволит организовать идеальное общество на основе этих точных знаний, с учетом всех разумных потребностей. Эту свою мысль философы считали вершиной духовной зрелости человечества — на то она и Франция.

Германия, разбитая на множество отдельных княжеств, пребывала в ту пору в духовном упадке и, подобно многим другим, паломничала за мудростью в Париж. Но такое зависимое положение порождало протест, который впервые был четко сформулирован гуманитарным многостаночником, пастором Иоганном Готфридом Гердером. Гердер отверг универсальную модель человеческих устремлений и утверждал, что каждый народ возводит себе идеалы в соответствии со своими национальными традициями. Эти идеалы не хуже и не лучше чужих, но они не подчинены никакой всеобщей системе ценностей, они являются частью национального самосознания. В грубой современной формулировке этот принцип можно укоротить до пословицы «что русскому хорошо, то немцу смерть» — хотя сам Гердер никогда не пускался в такие крайности, его последователи были куда радикальнее.

То, что одному народу вдруг представится желанной утопией, для другого может оказаться адом на земле.

Именно Гердер изобрел понятие das Volk, пресловутый народ Гитлера и Сталина. До Гердера слово «народ» в русском языке не имело тех возвышенных атрибутов, которые с известных пор находят в нем всевозможные фашисты правого и левого толка, и означало просто полезное в хозяйстве человеческое поголовье — та же модель словообразования, что и в словах «опорос» или «отел».

От французов произошли впоследствии трехголовые классики марксизма — а вот Сталин, которого одно время к этому трехголовью добавляли, на каком-то этапе резко свернул в сторону Гердера. Теперь, после Сакса и Ослунда, Россия вновь подняла знамя национализма, многократно обагренное кровью со времен не чаявшего таких последствий протестантского пастора, и двинулась прочь от французского хрустального дворца. Впрочем, дворец сегодня многим кажется американским — в том числе и французам, тоже сменившим вселенскую гордыню на национальную.

Если бы Джордж Буш повнимательнее читал Гердера (хотя и в таких риторических допущениях нехорошо впадать в крайности), он бы зорче присмотрелся к Ираку прежде, чем устанавливать там систему сдержек и противовесов: Ирак — не только другая нация со своими традициями, но и вообще на сегодняшний день не нация, а конгломерат народов с большими претензиями друг к другу. Для России у Гердера тоже нашлась бы пара увещевающих слов — нации, как правило, не ведут войн в собственных границах, разве что в период становления. Что же касается Фукуямы, ему с юных лет омрачил кругозор совершенно другой немец, Гегель, пусть и в русской упаковке.

Значит ли это, что в многокультурном мире либеральная демократия обречена быть достоянием лишь узкого круга наций? Гердер, надо сказать, мало знал об Америке своего времени, да и знания эти были бы ему в ту пору бесполезны. Но именно США, если присмотреться к ним повнимательнее и отвлечься от залпов пропаганды и контрпропаганды, могут продемонстрировать пример уникального сосуществования культур в рамках единой нации.

США Гердера не опровергают — они его ассимилируют, и до последнего времени это им удавалось вполне успешно. Попадая в эту страну, иммигрант, пусть хоть тот же гердеровский немец, может чувствовать себя неуютно, он погружен в чуждую культуру, скроенную не по его, немца, мерке. Но эта культура отличается исключительной терпимостью — она позволяет пришельцу селиться во всевозможных «чайнатаунах» всех национальностей, где он берет от нее ровно столько, сколько может проглотить за раз, параллельно держась за традиции, пока без них нельзя обойтись. В детях отталкивание от традиции уже сильнее, они проходят через школу, и как бы ни ругали американское среднее образование, главное, что оно дает детям всех новоприбывших народов, — это чувство принадлежности и дома. Дети покидают гетто.

Это, кстати, не очевидно для тех, кто в Америке только гостит, пусть даже и подолгу. Русский, прилетевший в США, заводит себе русских же друзей, он видит места этнических скоплений, «чайнатауны» вроде Брайтон-Бича. Но ему никак не увидеть сотни тысяч тех, кто растворился, пусть даже сохранив некоторые связи с бывшей родиной. Эти связи могут быть довольно комическими — я помню чешский фестиваль в Миннеаполисе, где, помимо пива, гвоздем программы были танцы под польку и выборы королевы польки. В самой Чехии интерес к польке за последние полвека сильно приугас. Но и это выбор — кому Яначек или Чапек, кому полька.

В каком-то смысле США действительно можно назвать эксплуататором — эксплуататором человеческого капитала, который они постоянно оттягивали сначала из Европы, а затем из всего мира. С той же степенью правоты «гражданку» можно назвать паразитом армии — она отвлекает от нее лучшие силы общества, и большинство населения мира строем не ходит, к вящему огорчению генералов.

Американская модель не работает в государствах, где люди еще не научились терпимости. В этом заключается роковая ошибка неоконсерваторов и Буша и их предшественников, бойких составителей конституций для посткоммунистических наций.

Ввозить терпимость на остриях штыков или даже в кейсах юристов — идея слишком уж парадоксальная.

Америку всегда судили по самой высшей мерке, какую сами американцы к себе прилагали, как евангельский «город на горе», и справедливо находили, что она далека от этого идеала. К этому, к сожалению, приложили руку сами американские идеалисты всех мастей, не последним из которых, хотя последним по времени, был Джордж Буш. Может быть, настало время для США прекратить дотированный экспорт идеализма и позволить рынку определить ему реальную цену. С любым другим он будет конкурировать более чем успешно по наличной стоимости. И это, конечно, не подразумевает всемирной иммиграции в США — выращивать пшеницу можно и за пределами Айовы — при условии, что сеяли не турнепс.

Либерализм как таковой вовсе не враждебен плюрализму национальных культур — напротив, его классики, Алексис де Токвиль и Джон Стюарт Милль, видели одну из главных угроз либерализму в единообразии и статике, классической атмосфере утопии на все времена.

Да, мы непохожи друг на друга. И единственный способ отказаться от введения единомыслия в мировых масштабах — это отказаться от него самим.