Жалобы выше­стоящим

Волнения, охватившие многие американские университеты за последние два года, сейчас несколько улеглись, но проблема пока никуда не делась, и без жертв не обошлось. Эти волнения, о которых мне уже случалось писать, в основном связаны с тем, что студенты, в первую очередь представители разного рода меньшинств, полагают, что администрация и преподавательский состав высших учебных заведений в США относятся без должного внимания к их исторически сложившимся уязвимым местам и обращаются с ними недостаточно бережно.

Вот наиболее нашумевшие прецеденты. Студенты университета Миссури в массовом порядке протестовали против мелких расистских инцидентов на кампусе, практически неизбежных в многотысячном контингенте, они даже отгоняли журналистов от места своего круглосуточного митинга, если те пытались проявить непредвзятость. Студенты Принстонского университета требовали убрать с кампуса упоминания имени бышего президента университета, впоследствии президента США Вудро Вильсона, известного своим расизмом. Студенты Йельского университета протестовали против открытого письма преподавательницы, призывавшей их разрешать возникающие споры в собственной среде, не прибегая к вмешательству начальства. В результате некоторые представители начальства были вынуждены уйти в отставку.

Если обобщить все эти требования, они сводились к тому, чтобы прекратить практику так называемых «микроагрессий», фактически любых упоминаний о расовых и групповых особенностях людей, даже в историческом контексте; создать так называемые «безопасные места» на кампусах, где студенты, полагающие себя уязвленными, могли бы обсуждать свои проблемы в отсутствие представителей других групп; а также потребовать регулярного обучения администрации и профессуры методам обращения с особо чувствительными группами студентов. Если добавить сюда многочисленные протесты против выступлений на кампусах людей с «неприемлемыми» (читай, консервативными) взглядами, речь идет, ни мало ни много, о требовании ограничить в стенах университета свободу слова.

Профессор техасского университета Бэйлор Алан Джейкобз решил, по его собственным словам, воспользоваться видимой паузой в конфликте для оценки сложившейся ситуации и способов вдохнуть, как он выражается, в университетскую интеллектуальную жизнь энергию, которую протесты из нее выкачали. От подробного анализа претензий студентов Джейкобз воздерживается, об этом уже не раз писали до него. Гораздо больше его интересует, почему студенты, вместо того, чтобы пытаться разрешать конфликты в собственном кругу, в том числе в дискуссиях с группами, придерживающимися иных взглядов, почти поголовно предпочитают направлять категорические жалобы начальственным инстанциям, и при этом требовать не соразмерного наказания предполагаемых виновных, а «высшей» для данного контекста меры, то есть увольнения или отставки всех, кто на их взгляд причастен к нанесению обиды — реальной или мнимой.

Такой метод взывания к справедливости не кажется особенно американским. Алан Джейкобз, правда, не упоминает о контрасте, который сразу приходит в голову человеку с минимальной исторической памятью. Куда более массовые протесты студенчества, с куда более радикальной повесткой дня, прокатились по Соединенным Штатам в конце 60-х — начале 70-х годов прошлого века. В основном это был бунт студентов против администрации, без междоусобных конфликтов, дело иной раз доходило до рукоприкладства, но никому, конечно же, не приходило в голову жаловаться «вышестоящим товарищам», поскольку всех вышестоящих никто в ту пору ни в грош не ставил. Не то чтобы эти эпизоды обязательно пробуждали теплое чувство в сердце вспоминающего, но более резкого контраста не придумаешь.

Джейкобз пытается объяснить нынешнее инфантильное поведение, ожидаемое скорее в авторитарном обществе, тем фактом, что современные студенты, особенно в элитарных колледжах — продукт совсем иного воспитания, что родители слишком их холят и лелеют, готовя к светлому будущему. Тут я позволю себе с ним не согласиться, поскольку сегодня участники протестов — преимущественно представители меньшинств, необязательно выросшие в подобных семьях. Скорее сказываются правила нового социального этикета, политическая корректность, ограждающая нас от неверных взглядов и провозглашающая категорическую неприемлемость любого шага в сторону.

В порядке рекомендации выхода из тупика Джейкобз приводит пример из собственной преподавательской практики, в которой он старается не ограждать студентов от неудобных истин. Тут надо иметь в виду, что Бэйлор, где он преподает — не Йейл и не Принстон, а консервативный университет, открыто рекламирующий свою приверженность христианским ценностям. Это, однако, не означает, что туда принимают только верующих: по словам Джейкобза, среди его студентов есть и атеисты, и свой курс он выстраивает так, чтобы продемонстрировать этим студентам всю широту спектра культуры XX века — с книгами Карла Барта, одного из виднейших богословов столетия, соседствуют произведения Ричарда Докинза, известного атеиста, а также произведения на тему однополой любви. По словам Джейкобза, его студенты прекрасно справляются с этим спектром, и никаких жалоб на микроагрессии он не получал.

Действительно, открыто религиозные учебные заведения не затронуты недавним конфликтом в той степени, в какой это произошло со светскими, и у меня нет оснований подозревать Джейкобза в приукрашивании его конкретной ситуации. Но пример был бы куда более убедительным, если бы тот же Бэйлор или, скажем, Уитон, другой известный религиозный университет, пригласили того же Докинза для выступления на выпускной церемонии — именно здесь часто возникают конфликтные ситуации в светских университетах, как, например, в Ратгерсе, где ввиду протестов от такого выступления пришлось отказаться бывшему госсекретарю Кондолизе Райс, или в Брандайсе, отвергшем кандидатуру Айан Хирси Али, которую обвинили в исламофобии. На самом деле, религиозные университеты имеют сходные проблемы с академической свободой: так, например, в Уитоне, где сам Бэйлор раньше преподавал, профессора Ларисию Хокинз, евангелическую христианку, заставили уйти с должности после того, как она явилась на лекцию в хиджабе и сказала студентам, что христиане и мусульмане верят в одного и того же Бога. Тут необходимо пояснить, что до недавнего времени свобода преподавания в университетах считалась одной из главных ценностей либерального общества, а профессора на полной ставке было практически невозможно уволить именно ввиду этого принципа.

Поэтому у меня нет уверенности, что Джейкобз действительно нашел реальный способ «вдохнуть новую энергию», хотя его пример достоин похвалы и подражания. Более того, анализ причин кризиса, который он приводит и который сводится к вечной проблеме изоляции наших идеологических позиций от искушения противоположными, слишком абстрактен. Но мне приходит на ум неожиданная параллель из собственного опыта. Речь, как я уже упоминал, идет о появлении на университетских кампусах довольно крупных анклавов меньшинств, представители которых вырастали в иной культурной среде, чем окружающий их мэйнстрим, и это как раз основное отличие нынешней ситуации от той, которая имела место на стыке 60-х и 70-х. Их сравнительная изоляция и дефицит причастности имеют немало сходства с иммигрантскими общинами и свойственным им специфическим радикализмом.

В середине 70-х, когда я сам прибыл в США, подавляющее большинство русских иммигрантов, в том числе и значительная часть культурного слоя (Иосиф Бродский — яркий пример, но и себя в ту пору я хорошо помню), прибивались в США к правому флангу политического спектра. В особых объяснениях это тогда не нуждалось. Мы слишком хорошо знали, чем был Советский Союз, наивные похвалы в его адрес в устах «леваков» повергали нас в оторопь, а наши новые союзники справа очень верно, на наш взгляд, понимали опасность. Но с прошествием времени стало очевидно, что такое толкование правого дрейфа не работает: Советский Союз вскоре развалился, его руины, по крайней мере в течение некоторого времени, позволяли даже известный оптимизм, и он практически исчез из повестки дня спора между правыми и левыми.

Тем не менее, новые волны эмигрантов в основном следовали прежним курсом, и хотя интеллектуальная верхушка идеологически расслоилась, масса вела себя по-прежнему, прибиваясь к правой стенке. Кроме того, правый фланг достаточно разнороден, особенно в США, но иммигрантов никак особенно не привлекает, допустим, либертарианство, они неизменно тяготеют к авторитарному полюсу, где требования запрещать и не допускать остаются предпочтительным подходом к реальности. В результате сложилась ситуация, когда один и тот же контингент выступает в поддержку Путина и Трампа.

Здесь, конечно, напрашивается возражение, что сравнивать с советской и постсоветской эмиграцией не совсем корректно — нельзя игнорировать многолетний опыт отшибания личной инициативы, а многие другие иммигрантские анклавы, напротив, тяготеют к левым. Но на самом деле сходство здесь существеннее, поскольку любые общины такого рода склонны выяснять конфликты с окружающим обществом апелляцией к власти — попросту ввиду отсутствия необходимого плюралистического культурного опыта. При этом ценность свободы слова неизменно отодвигается на задний план, своя обида важнее.

В свете этой параллели эффективность миссионерской деятельности Алана Джейкобза обречена оставаться очень ограниченной и заметна лишь в тепличной среде религиозных университетов. На более широком поле единственной панацеей может быть лишь то же, что и в случае иммиграции: ассимиляция со сменой поколений. Но политическая корректность, закрывающая рот потенциальному оппоненту, остается джокером в этой колоде.